из-за отсутствия "горючего" про свои машины. Они скромно стояли часами у тачек 
с чемоданами, ожидая очереди на подземную платформу вокзала. Собиравшиеся там 
представители "Tout Paris" - "всего Парижа" еще до посадки чувствовали себя уже 
почти в безопасности. 

- У меня, знаете, неотложные дела в деревне,- старался объяснить один из них 
свой отъезд. 

- А у меня тетушка опасно заболела. 

- А мне необходимо выступить на суде Перпиньяне! 

- Ну, а вы, Саша, куда едете? - обратился кто-то к стоявшему в сторонке 
молодому красивому мужчине в пальто с поднятым воротником и с глубоко 
надвинутой на голову мягкой шляпой. 

- Что касается меня,- ответил этот популярный актер, Саша Гитри,- то я не 
отрицаю: мне просто страшно! Мало ли что люди от страха совершают! 

И когда много лет спустя я услышал имя этого актера среди прислужников Пэтэна, 
или что то же - Гитлера, то я не удивился: от трусости до предательства - один 
шаг. 

* * * 

Тяжелее всего мне было привыкнуть к своей оторванности от фронта, жить в 
неизвестности о происходивших на нем переменах, довольствуясь все более и более 
скудными и часто подтасованными газетными сводками. Как старый работник Гран Кю 
Жэ, слухам я никакого значения не придавал. 

Из двух-трех бесед с тем же Франсуа Марсалем, который ввел меня к Клемансо, 
можно было заключить, что французам в марте, апреле и мае пришлось пережить 
тяжелые дни: германские силы после переброски дивизий с русского фронта 
исчислялись в 195 дивизий против 162 дивизий союзников (97 французских, 47 - 
английских, 12 - бельгийских, 2 - португальских и вначале только 
4-американских). Мои предположения в первый день обстрела Парижа о 
существовании "Большой Берты" меня не обманули. 

После первого немецкого удара 23 марта 1918 года на Амьен и захвата ими 
Мондидье, ровно через месяц, последовал второй удар в направлении морского 
порта Калэ с захватом Армантьера. Затем, после этих двух ударов против англичан,
 в конце мая был прорван французский фронт между Суассоном и Реймсом, и 
перерезана железная дорога между Парижем и Нанси. 

Немцы не жалели ни людей, ни материала и впервые на фронте в восемьдесят 
километров, между Шато-Тьери и Реймсом, сосредоточили для удара сорок четыре 
дивизии. Такой плотности в атаке Западный фронт еще не знавал, и большая 
глубина прорыва невольно могла смутить непосвященных, подобно мне, в тайны 
командования военных наблюдателей. 

Конец, однако, венчает дело. Переход нового главнокомандующего французскими 
армиями генерала Фоша в наступление во фланги зарвавшемуся неприятелю положил 
начало немецкой катастрофе: 17 августа состоялся общий переход в наступление 
всех союзных армий от моря до Вогезов протяжением в восемьсот километров. 

* * * 

Утро достопамятного дня 11 ноября 1918 года выпало серое, сырое, неприветливое. 
Мы уже знали из газет, что ровно в одиннадцать часов утра наступит 
торжественная минута: на фронтах всех армий прозвучит долгожданный сигнал 
"Отбой!" - сигнал, знаменующий конец испытаний и страданий четырех лет войны. 

И все же больно еще было чувствовать, что для меня, как представителя той армии,
 которая принесла столько жертв для разгрома вильгельмовской Германии,нет места 
на этом торжестве. 

Лучшим средством для борьбы с черными мыслями является физический труд, и 
потому, вооружившись киркой и лопатой, я с утра с остервенением выкорчевывал 
твердые, как железо, корни старых кленов на нашем огороде. 

За тоненькой и наполовину завалившейся железной решеткой, отделявшей нас от 
соседнего огорода, перекапывал землю мой сосед - отставной майор. Под ветхим 
костюмом чернорабочего, в тяжелых sabots (деревянных башмаках) трудно было 
распознать в этом высохшем необщительном старике еще недавно блестящего офицера,
 наездника "Cadres Noirs" Сомюрской кавалерийской школы. Всю свою жизнь он имел 
больше дела не с людьми, а с лошадьми, и теперь, уволенный по предельному 
возрасту в отставку, он, по привычке, пытался "дрессировать", как он выражался, 
забитую уже им болезненную жену, трех непокорных дочерей и добродушного 
породистого сеттера.