военно-агентской власти. Пришлось вспомнить, что во времена командования 
эскадроном я, никому не доверяя, считал своим долгом лично раздавать 
ежемесячное жалованье - дорогие солдату старой армии копейки и рубли. 

Особенно страдали от полного безденежья раненые, разбросанные французами, 
несмотря на все мои протесты, по всей территории страны, а снабженные мною 
деньгами для объездов госпиталей военные коменданты нередко подавали мне 
рапорты, настойчиво требовавшие решения мною многочисленных непредвиденных 
вопросов, накладывать "кровавые резолюции", как их в шутку называли мои 
сотрудники за то, что они всегда писались красными чернилами. 

Все хотелось понять, во все вникнуть, но с особенной болью в сердце я уже 
сознавал, что революция не только не сблизила, как я, старый маньчжурец, 
искренне надеялся в первые дни, солдат с офицерами, а наоборот, с каждым днем, 
с каждым часом все более лишала их доверия солдат. Уповать на то, что для меня 
будет сделано исключение, я, увы, не мог, и это чувство отчужденности, которым 
мне поделиться было не с кем, бесконечно меня угнетало. 

Постичь эту, кажущуюся теперь простой, истину было нелегко. Оторванность от 
своей страны, угнетавшая меня на протяжении всей войны, оказалась трагической 
после революции. Приходилось жить на багаже прошлого, и я не забывал тех 
революционных солдат, что предлагали мне, тогда еще капитану, слезть с коня и 
идти с ними пешком при мукденском отступлении. Из моей памяти не изгладились те 
убившие своего полковника русские пулеметчики, с которыми пришлось говорить еще 
задолго до революции в Марселе. Вот почему особенно ценным оказалось получение 
мною на старости лет книги одного из бывших солдат 3-й особой бригады во 
Франции с таким посвящением: 

"Человеку, что помог мне в решительную минуту быть или не быть. Н. Степной" 
(Афиногенов-отец). 

Уважаемый советский писатель успел незадолго до смерти напомнить мне о том, как,
 будучи избран делегатом на 1-й съезд рабочих и солдатских депутатов, он с 
другим товарищем, Чашиным, явился ко мне, в мою парижскую канцелярию, в апреле 
1917 года, как для разрешения неслыханного в ту пору вопроса об одиночной 
отправке нижних чинов я произвел их в чиновники, одел в частное платье и как, 
взамен всей принятой на себя ответственности, просил их только об одном: 
написать нам обо всем, еще неведомом, что творилось в России. 

- Там ведь тоже о нас ничего не знают! - робко возразил Афиногенов.- Разве 
можем мы больше терпеть такое начальство, как Марушевского, да еще с 
генеральшей, во все полковые дела лезущей? Офицеры все небось в Париж укатили, 
а нашему брату даже пропуска из лагеря не дают. Французы и те таким отношением 
нашего начальства возмущаются... 

- Вас ведь от нас отставили, господин полковник,- перебил его Чашин.- Ну и 
выходит, что жаловаться-то нам некому. Мы же не сами от себя едем, а делегатами 
от отрядного комитета! 

Зная про настроения наших солдат, я всячески уговаривал почтенного, но упрямого 
старика Палицына воздержаться от поездки в лагерь Мальи. Офицеры уже потеряли в 
наших бригадах всякий авторитет, и появление представителя бывшей царской 
ставки могло, естественно, вызвать у солдат возмущение. 

Полное непонимание Палицыным политической обстановки привело к тому, что он 
оказался в самом смешном и жалком положении. 

Желая избегнуть ораторской трибуны, он сел на лошадь и въехал в солдатскую 
толпу. 

- Духовной пищи давайте! - крикнул ему один из вольноопределяющихся, выслушав 
несвязное объяснение генерала по бытовым вопросам. 

- Знаю, знаю! - ответил старик.- У вас батюшек мало... Я немедленно командирую 
к вам лишнего священника. 

- Ах, Алеша,- жаловался вернувшийся в тот же вечер в Париж убитый горем старый 
служака,- все я им готов простить, но за что, за что они в конце концов меня 
старой калошей обозвали. 

От смешного до трагического один шаг, и если суждения и поступки Палицына 
казались мне продиктованными людьми, уже впавшими в полный маразм, то 
деятельность во Франции представителей Временного правительства подвергла 
тяжелому испытанию все те надежды, которые связывались у меня теперь с 
Февральской революцией. 

Псового своего представителя Временному правительству посылать из России не 
пришлось. Он нашелся тут же, в Париже, этом большом городе, где люди могли 
прожить всю жизнь, ни разу не встретив друг друга.