В отличие от большинства царских эмигрантов, ютившихся на левом берегу Сены, 
наш новоявленный представитель имел свой адвокатский кабинет в самом центре 
Парижа, по странной случайности напротив мавзолея последнего короля Франции 
Людовика XVI, считал себя революционером и потому, разумеется, в царское время 
избегал знакомства со мной. Теперь же встретиться пришлось уже на служебной 
почве. 

- Позвольте представиться - комиссар Временного правительства! - заявил густым 
приятным баском появившийся у меня в канцелярии интеллигент высокого роста с 
седеющей бородкой. 

И странным кажется теперь, что при слове "комиссар" мне стало тогда как-то не 
по себе. Комиссары еще представлялись мне теми эмиссарами, о которых я читал в 
истории французской революции,- людьми, по первому знаку которых виновных, а 
иногда и безвинных отправляли на эшафот. Впрочем, Евгений Иванович Рапп, 
перенявший от французов лишь вежливую и в то же время напыщенную манеру 
обращения с новыми знакомыми, терял всю свою внешнюю важность, как только 
переходил в разговоре с французского языка на родной. Грозный комиссар писал 
какие-то поучительные приказы, но по существу оказался самым благодушным 
интеллигентом и подбадривал себя лишь никому неведомым своим революционным 
прошлым и происхождением из военной семьи. 

"Не забывайте, Алексей Алексеевич,- напоминал он мне не раз,- отец мой тоже 
ведь был полковник!" 

"А генералы-то ваши здешние - все настоящие проститутки!" - пожаловался он мне, 
после того как я заслужил у него доверие своей от них отчужденностью. 

Столь нелестную оценку нашим старшим войсковым начальникам Рапп вынес в 
результате всех своих бесплодных попыток примирить наших солдат с 
обворовывавшими их офицерами, еще меньше меня постигая пропасть, отделявшую 
солдат от офицеров. 

* * * 

По-видимому, Временное правительство не вполне было удовлетворено деятельностью 
Евгения Ивановича, так как из России был прислан на подмогу некий Сватиков. 
Корректный в обращении Рапп почти не вмешивался в мои служебные дела, тогда как 
Сватиков, в первый же день своего приезда, устроил мне, правда, хоть и 
телефонный, но все же грозный разнос. Оказалось, что, заранее против меня 
настроенный, он по приезде в Париж, прямехонько с вокзала, направился в мою 
канцелярию на Элизэ Реклю. Была суббота, занятия кончились, все разошлись, и 
дежурный по управлению офицер, один из тех гвардейцев, которых Временное 
правительство "спасало", командируя без всякого повода в мое распоряжение, 
наотрез отказался пропустить в мой служебный кабинет неизвестного ему 
толстенького штатского господинчика, несмотря на то, что тот назвал свою 
фамилию. 

- Как же вы смеете не знать, кто такой Сватиков? Это не канцелярия, а 
монархическое контрреволюционное гнездо! - свирепо разносил незнакомец 
дежурного. 

- Завтра воскресенье,- заявил мне после неприятного объяснения именовавший себя 
комиссаром Временного правительства незнакомец,- благоволите дать распоряжение 
вместо обедни всем собраться на митинг, на котором я произнесу речь. 

Извольский к тому времени уже покинул свой пост посла, и поверенный в делах 
Севастопуло подтвердил необходимость выполнять все распоряжения Сватикова. О 
его приезде посольство уже получило специальную телеграмму из Петрограда. 

Публичные выступления явно не удавались Сватикову. 

- Чего его слушать? - неожиданно раздался возглас из солдатской толпы, когда 
этот оратор с большим красным бантом в петлице изливал свою душу перед 
солдатами.- Гони с трибуны этого палихмахтера! 

- Какой он тебе палихмахтер? Это же комиссар! - вступились за Сватикова другие 
солдаты. 

- Врет он! Клянусь богом, врет! Еще намедни он мне в Париже волосы стриг! - не 
унимался сватиковский оппонент. 

Зато в закулисных интригах Сватиков показал себя мастером, и я не без удивления 
прочел в опубликованном им же донесении Временному правительству о том, что, по 
словам, якобы слышанным им от моего родного брата, я-то и являлся "главой 
монархического заговора в Париже". 

Оба мои "комиссара" закончили свою карьеру вместе с Временным правительством: 
Рапп остался парижанином, а Сватиков сделался таковым, оценив, вероятно, кухню 
парижских ресторанов.