войны - это не красносельский маневр и даже не бой на отдельном участке. 
Постоянство и систематичность - вот главные условия работы по разведке, и 
потому, оставляя за представителями ставки ответственность за согласование, 
оперативных вопросов, я сохранял за своим бюро при французской главной квартире 
отправку ежедневных сводок о противнике и переброске между Восточным и Западным 
фронтами войсковых германских соединений. 

Этим занимался в отдаленном от Парижа Бою, куда переехал Гран Кю Жэ, мой 
помощник, полковник генерального штаба Пац-Помарнацкий, только информируя о 
своей работе представителя ставки, невозмутимого Федора Федоровича Палицына. 

- Вот, Алеша, полюбуйтесь, как я "поднял" карту,- хвастал он в те редкие набеги,
 что я совершал в Гран Кю Жэ.- Все дело в дорогах,- объяснял старик, не будучи 
в силах забыть о нашем бездорожье.- Я вот вчера был у Нивеля и давал ему по 
этому поводу советы... 

С генералом Нивелем, этим незадачливым преемником Жоффра, ставленником 
парижских стратегов, мне встречаться почти не пришлось. С его приходом к власти 
когда-то столь мне близкий Гран Кю Жэ совершенно изменил свой облик, подготовка 
апрельского перехода в наступление осталась для меня тайной. 

Эта операция, получившая название сражения при Chemin des Dames, являлась 
неудачной попыткой сломать закаменевший за три года войны германский фронт и 
имела большие политические последствия. 

Подобно тому как события в России 1905 года нашли свое отражение во Франции в 
том, что солдаты на французских маневрах 1906 года пели "Интернационал", так и 
теперь волна революционного движения стихийно докатилась до французских окопов. 


Бесплодные потери, объяснявшиеся бесталанностью высшего военного руководства, 
оказались решающим толчком, повлекшим за собой революционные выступления в 
целом ряде французских пехотных и артиллерийских полков, однако ни во 
французском генеральном штабе, где при каждом моем посещении я встречал все 
меньше откровенности, ни из прессы никаких сведений об этих революционных 
выступлениях узнавать не удавалось. О них только говорили шепотком депутаты 
парламента. 

Хваленая немецкая разведка лишний раз показала свою полную несостоятельность: 
Людендорф не знал о происходившем на французском фронте и упустил единственный 
за всю войну случай использовать падение дисциплины в рядах французской армии. 

Нивеля убрали, а беспорядки были подавлены жестоким расстрелом французских 
солдат. На этом сделал свою карьеру новый главнокомандующий - генерал Петэн, 
этот будущий горе-маршал 1940 года. 

* * * 

В апрельском наступлении, в первый и последний раз, приняли участие и обе наши 
бригады: 1-я - в северо-восточном секторе Реймса, а 3-я - к северо-западу от 
Шалона (2-я и 4-я бригады воевали на Салоникском фронте). Дружно, как один 
человек, превозмогли они самый тяжелый для пехоты момент - выход из окопов. 
Волны русских атакующих быстро обгоняли французские. Честь русской армии была 
сохранена, но старая дисциплина уже держалась на волоске. 

Доверие к командованию у солдат было окончательно подорвано. Многие начальники 
не появились лично в тяжелые минуты на угрожаемых участках и не сумели 
поддержать связь между атаковавшими батальонами. 

Разделив участь соседних французских дивизий, не добившихся стратегического 
прорыва германского фронта, наши бригады утеряли то, что является первым и 
необходимым условием успеха,- веру в победу. 

После апрельской катастрофы в скромную по размерам, но стройную организацию по 
обслуживанию тыла наших бригад стали со всех сторон вторгаться сперва с 
вопросами, потом с советами, а под конец и с угрозами посторонние штатские люди 
на том основании, что они являлись врагами павшего царского режима. Это были 
эсеры и меньшевики, с пеной у рта кричавшие о том, что они-то и есть подлинные 
представители революционной России. 

С этих дней я и почувствовал те первые настоящие трудности, которые я только 
чутьем предвидел в ту ночь, когда определил свое отношение к революции. 

Такого водопада жалоб и требований, какой излился на головы начальства в первые 
недели после Февральской революции, мир не знавал. 

И если жалобы офицеров, спасавшихся в Париже от революции, часто мною 
оставлялись без ответа, то справедливые претензии солдат на начальников, не 
выдававших им вовремя жалованье, не только вызывали негодование, но и требовали 
от меня для разрешения подобных вопросов действительного превышения моей