откликнувшиеся на призыв русских товарищей и вышедшие на улицы Парижа в тысяча 
девятьсот шестом году! 

- Ну, теперь дело, может быть, у нас и посерьезнее,- прощаясь, заключил Барбюс.
- Будем держать друг друга в курсе, а теперь пора... Вы, я вижу, тоже очень 
заняты. 

Да, Февральская революция, о которой в первые дни мы узнавали только по скудным 
и еще не вполне точным газетным сведениям, не должна была, по тогдашним моим 
понятиям, нарушить мою многообразную деятельность. 

Разгром германской военной машины все еще продолжал представлять для меня и в 
1917 году цель жизни. Все, казалось мне, будет зависеть от того, насколько мне 
удастся доставить русской армии из Франции необходимые снаряды и в особенности 
самолеты. 

Однако не раз меня смущали воспоминания о последних днях маньчжурской войны. 
Многие ведь тогда считали, что, собрав после мукденского поражения не одну, а 
целых три армии, численностью до шестисот тысяч штыков, мы смогли бы разгромить 
японцев. Но, объезжая сипингайские позиции и чуя настроение солдат, мне 
казалось преступным продолжать войну, давно очертевшую всем, кроме 
высокопоставленных генералов и карьеристов. 

Каково бы ни было превосходство в технике и материальных средствах - это еще не 
может решить исхода войны. Одним из важнейших условий победы является дух армии.
 Никакие ведь гитлеровские танки даже в первые дни Великой Отечественной войны 
не смогли сломить моральной силы нашей Красной Армии и героизма советского 
народа. 

* * * 

Вспомнить о словах Барбюса мне пришлось уже через несколько дней, когда после 
обычного делового разговора известный автомобильный промышленник Луи Рено 
обратился ко мне с совершенно неожиданной просьбой, от которой мне, впрочем, 
сразу стало как-то не по себе. 

- V меня к вам большая просьба,- тоном как будто уже потерявшим обычную 
самоуверенность сказал Рено.- В субботу у нас состоится открытие столовой для 
рабочих, на котором обещал быть и сам министр снабжения Альбер Тома. Мы просим 
вас сделать нам честь тоже присутствовать на торжестве и сказать несколько слов.
 

От своего помощника, полковника Шевалье, я узнал, что Рено устройством столовой,
 по примеру Ситроена, стремился умиротворить рабочих, грозивших после целого 
ряда революционных выступлений общей забастовкой. Газетным статьям о 
наступившем якобы в Питере "успокоении" рабочие уже давно перестали верить. 

Отказаться от приглашения на этот банкет было невозможно, так как на заводах 
Рено в Бийянкуре была сосредоточена значительная часть наших заказов. 

По окончании парадного завтрака, поданного в новой рабочей столовой, все 
направились в громадный заводской цех, где я впервые и, признаюсь, не без 
волнения должен был обратиться с речью к рабочим. Они ведь представлялись мне 
революционерами, которых, по моим понятиям, мог уже раздражать один вид моего 
военного мундира и бросавшийся в глаза фронтовой белый орден Почетного легиона. 
Но отступать было поздно, и я быстро взбежал по крутой металлической лестничке 
на площадку берегового орудия, служившего гордостью и украшением завода. На 
меня устремились взоры многочисленных мужчин в кепках и женщин с синими 
повязками на головах. Ничего нового и особенного я, конечно, сказать им не мог, 
но я был искренен, заверяя их, что сердца русских рабочих, свергнувших старый 
режим, не могут не биться в унисон с сердцами их французских товарищей. Гром 
долго несмолкавших аплодисментов покрыл эти слова. 

- Да здравствует русская революция! Да здравствует свобода! - кричали люди, 
мгновенно окружившие меня на площадке. Они подняли меня на руки, пронесли через 
весь завод до моей машины, и какое-то чувство гордости от сближения с этой 
массой подняло, опьянило и навсегда оставило след в душе. 

Я почувствовал себя не полковником, а просто русским человеком, вступавшим 
вместе со своим народом на революционный путь. Замысел Рено отвлечь своих 
рабочих от этого пути сорвался. 

* * * 

С новым притоком энергии и верой в близкое крушение германского империализма 
взялся я за дело снабжения, пользуясь тем, что от меня отпали обязанности 
офицера связи между ставкой и французской главной квартирой. 

Один лишь вопрос удалось спасти от представителей ставки и наезжавших из России 
налетчиков, мнивших себя стратегами, но не понимавших, что ведение мировой