браунингами, и эсдеков, невооруженных, но более опасных для существовавшего 
режима, опиравшихся не на разрозненное крестьянство, а на организованные 
рабочие массы. Читал я как-то в Париже о Плеханове, но о других вождях "левых" 
партий даже не слыхал. 

В разнице между кадетами и октябристами разбирался плохо, так как не мог понять,
 чем отличается бородач-гастроном Миша Стахович - видный кадет - от моего 
корпусного товарища Энгельгардта - октябриста. 

С Пушкевичем знаком не был, и речи его представлялись мне только не лишенной 
таланта болтовней. А Марков 2-й казался просто грубым хамом. 

Заграничная служба, в особенности во Франции, вынудила меня ощупью разобраться 
в темном лабиринте политических партий, от которых зависела обороноспособность 
нашей союзницы. Читал газету Жореса и наслышался о забастовках как о крайнем 
средстве борьбы рабочих с предпринимателями. 

В конце концов я был больше знаком с политической физиономией Франции, чем со 
всем происходившим за последние годы в России. 

"Как жаль,- думалось мне,- что нет у меня ни одного русского, с кем бы я мог 
посоветоваться. Извольский растерялся, Севастопуло мыслит о России как 
иностранец, а мои сотрудники, даже полковники, уже ничего в политике не 
смыслят". 

Одиночество заставило вспомнить об ушедших уже в могилу дорогих и близких мне 
людях. Как бы они думали и поступали, очутившись в моем положении? 

Помню, как в раззолоченном мундире камер-пажа приглашался я по воскресеньям, 
после обедни у бабушки, на завтрак к дяде Николаю Павловичу и, пользуясь его 
особым расположением, проходил прямо в рабочий кабинет этого бывшего 
государственного деятеля. Он сидел у письменного стола, вечно заваленного, 
вероятно, по привычке, какими-то бумагами, а я, ожидая, когда он кончит писать, 
смотрел в окно, выходившее на Мойку, насупротив красного здания придворных 
конюшен. 

- Смотрите, дядя,- не удержался я от возгласа,- казаки идут! Едучи к вам, я 
слыхал от извозчика, что на Казанской площади студенты бунтуют. Неужели казаки 
будут их рубить? 

- Какое там рубить! Все это, братец, пустяки. Вот когда с топориками народ 
пойдет, тогда ты обо мне вспомни,- сказал старик и продолжал писать. 

Но пошел ли уже народ "с топориками" - вот вопрос. 

Революция в России долгое время представлялась мне великим народным бунтом, 
направленным не только пробив помещиков и властей, но и против всех 
интеллигентов, которые не имели прочных корней в родной земле. 

Мой единственный жизненный друг - отец Алексей Павлович - не смог бы тоже дать 
мне совет. О революции он избегал говорить и только учил меня с детства, что 
"единственным справедливым актом во французской революции явилось лишение 
политических эмигрантов их имущества во Франции". Как бы отнесся Алексей 
Павлович к эмиграции, мне догадаться было трудно, но я хорошо помнил, что 
переводы некоторыми русскими богачами даже денег за границу он считал тяжким 
нарушением интересов России. 

Для обоих этих русских людей понятия о России и о царе являлись неотделимыми. 
"Основные законы Российской империи" были для них священными, и вот почему даже 
манифест 17 октября так сильно их смутил. 

Взирая на каску, завещанную деду Николаем I и хранившуюся под стеклянным 
колпаком в кабинете на Гагаринской, Игнатьевы должны были помнить, как понимал 
этот самодержец служение отечеству. 

"Я - первый слуга России,- будто бы говорил он,- вам, генералам, надлежит быть 
вторыми, в противном случае - в Сибирь!" 

Как же должен был страдать после этого Алексей Павлович, убедившись в 
ничтожестве Николая II! Недаром он помышлял в свое время о дворцовом перевороте,
 но все же представить себе Россию без царя не мог. 

Как из потустороннего мира, воскресли в эту ночь передо мной все эти понятия о 
русском самодержавии, и, несмотря на все возмущение против самой личности 
Николая II, я понимал, что с его уходом изменится коренным образом лицо моей 
родины. 

Те, кто ею управляли, никогда не вернутся к власти. 

"Держи вожжи тройки, которая тебя понесла, столько, сколько можешь. Никогда не