из России они сообщают о каких-то уличных беспорядках в Петрограде, вызванных 
очередями за хлебом. Эта причина мне кажется малоправдоподобной: неужели в 
России нет хлеба?! Впрочем, кому же как не мне было знать, чего стоят 
французские газеты в военное время! 

Приходилось, как обычно, жить догадками. А ну как действительно хлеба не 
хватило? При строгом режиме в питании, введенном во Франции с первого же дня 
войны, меня поражали письма Наталии Владимировны из России о "калачиках" и 
"расстегаях" в Москве, а позже разговоры с Ланглуа заставляли серьезно 
призадуматься: по его словам, наша армия с первых дней войны получала чуть ли 
не двойной против мирного времени хлебный и мясной рацион. Не в пример Франции, 
мясо в России всегда считалось роскошью, и чертолинские крестьяне позволяли 
себе есть солонину только по праздникам, а хлеба им хватало лишь до весны. 

Если, по словам Шингарева, мы теперь нуждаемся "решительно во всем", то, 
пожалуй, при подобной государственной бесхозяйственности миллионы 
мобилизованных людей могли поесть и мясо и хлеб со всей страны. 

Уличные беспорядки сами по себе не означали еще революции: за все царствование 
Николая II мы уже к ним привыкли, но вот причина их - недостаток хлеба - 
напомнила по аналогии о ближайшем поводе к французской революции. Мысль эта, 
впрочем, только промелькнула: я был так поглощен войной, что инстинктивно 
устранял с пути всякую помеху ее конечному успеху. Вести же одновременно и 
войну, и революцию России, как мне казалось, будет не под силу. Революция 1905 
года мне достаточно ясно это показала. 

"Нет,- думал я не раз за последние два года,- надо терпеть и надеяться, что без 
большой ломки, одной заменой главных руководителей мы сможем добиться разгрома 
вильгельмовской Германии. Заменен же был Сухомлинов либеральным Поливановым и 
честным Шуваевым, а Сергей, хотя и великий князь,- таким славным русским 
человеком, как Маниковский". 

Истекшая зима сильно, впрочем, поколебала во мне уверенность в возможности 
поворота внутренней политики. Я никак не мог себе представить во главе 
правительства того самого Штюрмера, который, по-моему, только и был способен 
заведовать церемониальной частью министерства иностранных дел и в раздушенном 
шталмейстерском мундире указывать дорогу иностранным послам через залы Зимнего 
дворца. 

Еще большей загадкой явился для меня приход к власти Протопопова. Он ведь 
только что побывал в Париже во главе нашей парламентской делегации. Болезненный,
 нервный, неуравновешенный либерал, он, по словам всегда хорошо осведомленного 
в этих делах Севастопуло, превратился неожиданно в ярого реакционера. 

Оба они - Штюрмер и Протопопов - были такими ничтожествами, что по сравнению с 
ними не только Витте и Столыпин, но даже Коковцев представлялись великими 
государственными людьми. Приезжавшие из России офицеры глухо и осторожно 
объясняли, что высшие посты предоставляются по указаниям Распутина. Но мысль, 
что на государственные дела может иметь хотя бы даже отдаленное влияние 
какой-то развратный полупьяный мужик, не укладывалась в моей голове. Многое, 
что говорилось о Распутине, хотелось в то время приписывать сплетням, и только 
его таинственное убийство уже оказалось былью. К чему только князю Юсупову и 
великому князю Дмитрию Павловичу марать руки о подобную нечисть! Вероятно, 
иначе они с ним покончить не могли. 

Серьезно призадуматься над "беспорядками" в столице заставили промелькнувшие 
намеки на участие в них солдат Волынского полка. Варшавская гвардия! Как могла 
она попасть в Петербург? Это может быть, наверное, только запасный батальон 
этого полка, решил я, надо же быть Беляевыми и Хабаловыми, чтобы додуматься для 
обеспечения порядка в столице набить ее запасными войсками, поддающимися легче 
всего разложению! Французские правители поступали хитрее, отводя на отдых в 
окрестности Парижа только самые надежные и наиболее дисциплинированные части - 
кавалерию. Они настоятельно доказывали, что армия остается "вне политики", но 
по существу считали ее, конечно, опорой республиканского режима. Они, правда, 
не жалели денег на хорошую полицию, не упоминали в своих воинских уставах, в 
противоположность нашим, о "врагах внутренних", но все же рассчитывали на армию 
как на последний полицейский резерв. 

Да прощено будет много грехов старой русской армии, обращенной после революции 
1905 года в "городового". Только наивные российские политики могли не постигать,
 что с начала XX века царский режим держался на миллионе двухстах тысячах 
солдат, числившихся в армии по штатам мирного времени. Пошатнулась армия, и 
развалилась, как карточный домик, по выражению тех же наивных политиков, 
Российская империя. 

Не раз приходилось вздыхать о роли полицейского, навязанной русской армии, но 
когда в парижских газетах появилось известие о выдаче войсковых пулеметов 
столичной полиции, о переодевании в нашу военную форму городовых и жандармов, 
искони презираемых русской армией, то меня охватило глубокое возмущение. 
Впервые, быть может, я почувствовал себя на стороне восставших.