По-своему негодовал на последних царских правителей и всегда такой невозмутимый 
Матвей Маркович Севастопуло. Мы сблизились с ним за последнее время еще и 
потому, что с появлением в Париже Жилинского посол редко делился со мной 
мыслями. С моим мнением он мог уже не считаться. Сменивший Жилинского Федор 
Федорович Палицын, все тот же Федя, при известии о начавшихся в Петрограде 
серьезных волнениях, поступил, как всегда, "мудро": он окопался в Гран Кю Жэ, 
переехавшем к тому же из Шантильи в отдаленный от Парижа Бовэ. 

13/26 марта под вечер Севастопуло позвонил мне на службу и просил срочно 
заехать в посольство. Говорить по телефону в Париже во время войны бывало не 
безопасно из-за строго установленного полицейского контроля. 

- Царь отрекся, этого, конечно, надо было ожидать,- объявил мне Севастопуло. 

Его спокойный тон меня сразу от него отшатнул. Неужели он не понимает всего 
значения этих слов? Я просто верить не хотел, как это может русский царь 
добровольно уйти с престола! Как может Россия существовать без царя? И, сильно 
взволнованный, я, вместо канцелярии, прямо поехал на Кэ Бурбон, чтобы привести 
в порядок свои мысли. 

Наташа, однако, тоже понять меня сразу не смогла: для нее царь представлялся 
только тем Колькой-Миколькой, каким уже давно прозывали его в Москве, а о 
политике она рассуждала по рецептам, преподанным французской революцией. 
Пострадают ведь одни только аристократы. 

На следующее утро во всех французских газетах большими буквами уже было 
напечатано: 

"ИМПЕРАТОР НИКОЛАЙ II ОТРЕКСЯ ОТ ПРЕСТОЛА В ПОЛЬЗУ СВОЕГО БРАТА МИХАИЛА 
АЛЕКСАНДРОВИЧА". 

С этим недоучкой мне уже приходилось встречаться. 

При входе в свой служебный кабинет первым, что бросилось мне в глаза, был 
овальный, очень плохо выполненный портрет Николая II в Преображенской форме. По 
странной случайности он был поднесен мне моими подчиненными только недавно, к 
Новому году. Когда и кто возымел эту злосчастную мысль, так и не удалось 
установить, но удовольствия подобный подарок мне не доставил: я никогда не 
украшал даже своего рабочего кабинета портретами царей. 

- Снимите портрет и замените его тем же зеркалом, которое всегда тут висело,- 
приказал я Тэсье и продолжал обычную работу. 

Позднее этот простой жест был истолкован эмиграцией как нечто чудовищное: 
"Игнатьев-де, мол, сорвал портрет царя со стены и публично топтал его ногами". 

К полудню ко мне вошел Лохвицкий и требовал точных указаний, что и как ему 
объявлять войскам. Солдаты уже были в курсе происходившего в России и могли 
обвинить офицеров в сокрытии от них совершившегося переворота. От своего 
прямого начальника - Палицына Лохвицкий по телефону толку добиться не мог, но и 
я, к сожалению, никаким официальным документом не располагал. Мне тоже надо 
было подумать о непосредственно мне подчиненных русских комендантах, о больных 
и раненых солдатах, разбросанных по всей территории Франции. 

От великого до смешного - один шаг! И к вечеру того же дня Извольский вызвал 
меня для решения вопроса о форме ектений на всенощной в посольской церкви: была 
суббота, и почтенный отец Смирнов требовал указаний, поминать ли великого князя 
Михаила Александровича как царя или нет и как же совершать "большой выход" на 
литургии? Вся ведь церковная служба была переполнена молениями о царе и 
августейшей семье, что уже с давних пор мне было не по душе. 

- Граф Игнатьев знает церковную службу не хуже вас,- заявил с усмешкой 
Извольский отцу Смирнову,- пусть он и решает вопрос. 

Каждый час, проведенный без официальной телеграммы из России, казался вечностью,
 но мое начальство, по-видимому, оставалось верным себе и попросту позабыло о 
своих заграничных представителях. 

Прошел день, прошло два дня, и первым получившим телеграмму о сформировании 
какого-то правительства, назвавшего себя Временным, оказался наш морской агент, 
капитан 1 ранга Дмитриев,- "борода", как прозвали его не очень с ним 
считавшиеся мои сослуживцы. В Петрограде среди работников морского штаба 
уцелело еще несколько офицеров "младотурок", рожденных Цусимой. Они 
приветствовали революцию, особенно подчеркивая, что она произошла "без 
малейшего пролития крови". 

Этот оптимизм как нельзя более соответствовал настроению и моих ближайших 
сотрудников с Элизе Реклю. Близко принимая к сердцу всю мою борьбу за 
сохранение тех устоев, от которых зависел наш военный кредит во Франции, они