полковничьими погонами, но я уже чувствовал, что не надолго. Это были 
пулеметчики, окончившие Ораниенбаумскую школу, о революционной репутации шторой 
мне довелось как-то мельком услышать. 

Так вот они, те русские люди, которых называют революционерами, те "левые", 
которые, по выражению Энгельгардта, грозили "захлестнуть русских либералов". 
Кто и как сможет с ними справиться? 

Государственная власть стала, видимо, уже так слаба, что и военное командование 
пытается избегать чересчур близкого общения собственными подчиненными. В этом 
убедили меня офицеры, с которыми я три часа подряд говорил еще сегодня днем в 
лагерной канцелярии. Разве подобные начальники способны поддержать честь и 
достоинство нашей армии? Участвуя в той или иной форме в провоцировании солдат 
на выступление против чересчур строгого начальника, они после его убийства не 
решались сами опросить своих подчиненных, увиливая всеми способами от 
объяснения мне своего поведения. 

Так этот день, проведенный в Марселе, создал для меня одну из отправных точек 
для суждения о грядущей революции. Я почувствовал с ужасом, что с разлагающимся 
офицерством мне будет не по дороге. Чем дороже тебе человек, тем тяжелее бывает 
разочарование в нем. А русская армия была для меня дорога. 

Сколь великим и трудно досягаемым счастьем казалось для меня когда-то 
производство в офицеры, сколько священным казался и серебряный погон и 
белоснежный мундир родного кавалергардского полка! Как живые запечатлелись в 
памяти скромные герои офицеры Сибирских стрелковых полков на далеких 
маньчжурских сопках, как будто еще вчера я слышал рассказ о наших гвардейцах, 
ходивших во весь рост в атаку в великой галицийской битве, о кавалергардских 
офицерах, подававших рапорты о переводе в пехоту для замены своих товарищей, 
павших смертью храбрых... 

Горько будет со всем этим расстаться. 

Солнце закатилось, а экспресс продолжал нестись сквозь ночную мглу на север, в 
Париж, где ожидала меня снова работа и работа без конца. 

Глава двенадцатая. Одна ночь 

В ночь с 7/20 на 8/21 марта 1917 года я в Гран Кю Же не поехал и после рабочего 
дня вернулся на отдаленный от городского шума остров святого Людовика, где мы 
уже второй год жили с Наталией Владимировной на ее старой квартире, в доме No 
19 по Бурбонской набережной. 

Злая судьба разлучила нас в течение первых месяцев войны. Они показались нам 
особенно долгими, и, по возвращении Наталии Владимировны в Париж, мы вспоминали 
о предвоенной весне, как о потерянном рае. 

Вот камин и кресло, на котором еще совсем недавно напевали мы старинные 
любовные дуэты: 

Давно все это было 

И с вешним льдом уплыло... 

Наташа так любила мою гитару. Теперь было не до песен, а к камину пришлось 
пристроить из-за недостатка угля для центрального отопления чугунку, нарушавшую 
гармонию обстановки кабинета эпохи и стиля ампир. 

Вот наружная лестничка в садик с древними ясенями и двухсотлетним кустом сирени.
 То ли от войны, то ли от старости он раскололся на две части и погиб. Площадка 
лестницы с черными чугунными перилами без украшавших ее когда-то цветов. Теперь 
тоже не до них. 

Не доносятся из гостиной звуки рояля, на котором так любил играть наш друг 
композитор Дюкас, не садятся за большой круглый обеденный стол под хрустальной 
венецианской люстрой элегантный Анри Барбюс и экспансивный Жемье. Их заменяют 
мои скромные ближайшие друзья и сослуживцы с Элизе Реклю. Пожелтевший от работы 
Ильинский не перестает жаловаться на тех наших "врагов внутренних", что по 
недоумию сами "подтачивают сук, на котором сидят". 

Когда они уходят, Наташа мне постоянно повторяет: "Не горюй, все будет 
по-хорошему и по-нашему!" Что означают слова "по-нашему" - мне еще не ясно. 
Неужели же наступит час, когда все эти сознательные и бессознательные немецкие 
пособники, саботирующие нашу работу во Франции, получат заслуженное возмездие? 
И как это может произойти? 

Что творится в России? 

Единственным источником осведомления за последние десять дней являлись для нас 
французские газеты. В коротких телеграммах якобы от собственных корреспондентов