4-я армия Гуро вместе с нашей бригадой вошла в состав Центрального фронта, во 
главе которого был поставлен генерал Петэн. Трудно было запомнить его внешность,
 в ней не было ни одной характерной черты, и я до сих пор не знаю, способен ли 
он улыбнуться или даже рассердиться. Это был большой истукан, главным качеством 
которого, быть может, являлось хладнокровие в тяжелые минуты сражений, но и это 
опровергается мемуарами Пуанкаре, развенчавшего славу Петэна как спасителя 
Вердена. 

Наслышавшись о строгости нового командующего фронтом, я решил предотвратить 
возможные недоразумения и лично поехать на смотр им нашей бригады. 

Гуро уже стоял на фланге войск, построенных на плацу, до которого надо было 
пройти пешком через лагерь. 

При выходе из машины я приветствовал Петэна от лица русской армии и после 
сухого военного рукопожатия пошел сопровождать малоприветливого на вид генерала.
 

- Ну, посмотрим, как ваши солдаты освоились с нашей винтовкой. Они ведь у вас 
сплошь безграмотные. 

- Не совсем так, генерал,- ответил я,- а что касается винтовки, то ваш 
устарелый "лебель" много проще нашей трехлинейки. 

В ответ Петэн подозвал одного из встреченных нами солдат и предложил мне 
приказать ему зарядить и разрядить ружье. Из дальнейших вопросов стало ясно, 
что Петэн принимал нас за дикарей, обнаруживая то, что сделало его впоследствии 
единомышленником нацизма. 

1-я бригада после длительной подготовки заняла, наконец, небольшой участок на 
фронте, к северу от Шалона. Он был специально выбран по соглашению с Гамеленом 
как один из наиболее спокойных. Наши солдаты быстро освоились с жизнью во 
французских окопах и находили их много комфортабельнее наших. Особенно занимали 
их камуфлированные посты для наблюдений: пень, заменяемый в одну ночь точной 
копией из стали, бугорок, незаметно обращавшийся в современный дзот. Они даже 
привыкли к замене чая кофе и водки - коньяком. Очутившись на первой линии, 
офицерство заметно подтянулось, и Лохвицкий не без гордости обращал мое 
внимание на порядок, царящий на его участке, продолжая жаловаться на французов 
за их невнимание к больным и раненым солдатам. Это создало для меня новую 
работу по организации тыла, и военный агент без всяких распоряжений из России 
превратился в начальника тыла на чужой земле, отвечая решительно за все, вплоть 
до уплаты хронически недополучаемого на фронте жалованья. "Не на эти ли деньги 
катаются ваши офицеры в Париж?" - спросил я как-то Лохвицкого. Это была еще 
одна из темных страниц деятельности нашего русского командования. Французам это 
в голову прийти не могло. 

3-я бригада под командованием моего старого коллеги по академии и маньчжурской 
войне, Володи Марушевского, проходила переподготовку в лагере Мальи. Большой 
ловкач, этот малюсенький блондинчик применился к французским порядкам гораздо 
скорее, чем Лохвицкий, и беда Марушевского заключалась только в его супруге, 
красивой брюнетке, на две головы выше его ростом. Это обстоятельство как будто 
давало ей повод чувствовать свое превосходство, вмешиваться в его служебные 
дела, получать букеты цветов от офицеров, принимая не только денщиков, но и 
вообще солдат за рабов, обязанных ее обслуживать. Охлаждение наших отношений с 
бывшим "зонтом" стало неизбежным. 

Салоникские бригады прибывали уже по налаженному англичанами морскому пути от 
Мурманска до Бреста, где погружались на железную дорогу, и снова перегружались 
на суда в Марселе. 

Для встречи и передачи от меня приветствия каждому эшелону я командировал 
всегда того же Балбашевского, привыкшего разрешать самостоятельно бесчисленные 
мелкие затруднения и возникавшие с французами трения. Все, казалось, было 
налажено, как неожиданно, в ночь со 2 на 3 августа 1916 года, у моей постели в 
Париже раздался телефонный звонок из Марселя. 

- Гаспадин полковник, большое несчастье,- докладывал Балбашевский.Солдаты убили 
командира эшелона четвертой особой бригады. В лагере настоящий бунт. Офицеров 
нет. Солдаты никого не слушаются. Сейчас лично арестовал при содействии 
французов третью пулеметную роту и вывез ее из лагеря на форт Сен-Никола. Я 
знаю, что вам невозможно отлучиться из Парижа, но я прошу вас принять 
какие-нибудь меры. Французы очень встревожены. Лагерь окружен разъездами гусар..
. 

- Сам приеду. Встречайте меня послезавтра на вокзале и успокойте французов,- 
ответил я Балбашевскому и, вызвав тут же машину, полетел в Шантильи. 

Мне надо было прежде всего доложить обо всем Жилинскому, являвшемуся высшим 
начальником над нашими бригадами. Он пользовался по отношению к ним 
дисциплинарными правами главнокомандующего фронта.