Но и в семь, и в десять утра его высокопревосходительство еще, конечно, 
отдыхали, между тем как адъютант Жоффра уже звонил по телефону Пацу, вызывая 
меня к главнокомандующему. Жоффр был уже в курсе марсельского. происшествия и 
принял меня немедленно. 

- Нам уже известно,- сказал он,- что эти войска еще при посадке в Бресте 
произвели менее благоприятное впечатление, чем прежние ваши эшелоны, но бунта 
мы на своей территории допустить не можем. Нам, конечно, нетрудно навести 
порядок в кратчайший срок, у нас для этого войск в Марселе достаточно, однако, 
судите сами, какая это будет пища для немецкой пропаганды: французы 
расстреливают собственных союзников! Необходимо, чтобы вы сами привели ваши 
войска в порядок. Поезжайте в Марсель, я предоставляю в ваше распоряжение, на 
всякий случай, все воинские части пятнадцатого и шестнадцатого военных округов 
(Марсель и Ницца). 

- Очень вам благодарен за доверие, генерал,- ответил я,- но надеюсь, что ваши 
войска не понадобятся. Я обязан только доложить об этом генералу Жилинскому, 
который вам и сообщит свое решение. 

- А так ли это необходимо? Впрочем, делайте все, как найдете нужным,отпустил 
меня с этими словами старик; он был не в духе. 

В роскошной столовой виллы Ротшильда свита Жилинского благодушно распивала 
утренний кофе, ни о чем, конечно, не подозревая. Представитель верховного 
принял меня в своей спальне и, выслушав мой доклад, раздраженно заявил: 

- Вот они (из презрения к французам он всегда употреблял по отношению к ним это 
местоимение) хотели получить себе наши войска, пусть и управляются с ними, как 
хотят. Нам с вами до этого дела нет, и я, во всяком случае, никого из "своих" 
посылать в Мар>сель не стану. 

Напрасны были мои горячие доводы о чести русского имени, о престиже России, 
напрасны были соображеения о немецкой пропаганде. 

Серовато-желтое лицо Жилинского оставалось неподвижным, а безразличное 
отношение ко всему происходящему объяснялось его искренней ненавистью ко всему, 
что имело малейший запах демократизма,- будь то русский солдат или французский 
республиканский генерал. 

- Что же вы сами можете предложить? - процедил, наконец, сквозь свои чересчур 
длинные и скошенные зубы Жилинский. 

- Самому поехать в Марсель,- почтительно, но твердо, по-военному, ответил я и 
заметил с удивлением, что генерал способен оживиться. 

- Вот это прекрасно. Я передаю вам мои полномочия, все права главнокомандующего,
 действуйте от имени государя императора. 

И мы стали уже в более приятном тоне обсуждать вопрос о командировании в мое 
распоряжение одного батальонного и четырех ротных командиров из состава 1-й 
бригады. По моим предположениям, прежде всего надо было заменить командный 
состав марсельского эшелона. "Рыба с головы воняет",- говорил Михаил Иванович 
Драгомиров. 

От Шалона до Парижа в хорошей машине можно было доехать за три часа, но так уже 
создан был старый русский мир, что для выполнения столь простого распоряжения 
Жилинского потребовалось не один, а целых два дня. Офицеры запоздали, и мне 
пришлось выехать с вечерним поездом в Марсель в полном одиночестве. 

На этот раз город-весельчак не смог отогнать тяжелых мыслей. Дело ведь шло о 
жизни и смерти людей, о репутации русской армии за границей. В первую минуту 
хотелось помчаться с вокзала Марселя в знакомый уже мне лагерь, но, рассудив, я 
решил подготовить предварительно свое появление перед взбунтовавшимся отрядом, 
выработать заранее план действий. 

Вспомнился и завет отца, который как будто предчувствовал, что сын может 
оказаться в положении еще более трудном, чем он сам, принимая командование 
Курляндскими уланами, не ответившими на приветствие своего командира. "Старайся 
говорить с восставшей толпой,- советовал отец,- только утром, когда нервы еще 
успокоены ночным отдыхом. Как ни странно, но после полудня люди и хуже работают,
 и не столь здраво рассуждают". 

Из допроса, учиненного встревоженному Балбашевскому и встретившему меня еще на 
вокзале временному начальнику отряда полковнику Крылову, выяснилось, что убитый 
полковник Краузе оказался в роковой вечер единственным офицером, кроме 
дежурного прапорщика, не уехавшим из лагеря в город. Солдаты были взволнованы 
недополучкой жалованья и запрещением выхода из пределов лагеря. 

Темнело, когда Краузе пошел их увещевать, но беседа приняла, по-видимому, столь