Впереди полка два солдата несли один грандиозный букет цветов, перед каждым 
батальоном, каждой ротой тоже несли букеты, на груди каждого офицера букетики 
из гвоздики, в дуле каждой винтовки тоже по два, по три цветка. 

Весь путь наших войск оглашался восторженными кликами экспансивных южан, 
страстных любителей всяких зрелищ. Темноглазые смуглые брюнетки не знали, как 
бы выразить лучше свои чувства белокурым великанам, прибывшим из далеких 
северных стран, чтобы спасти их дорогую Францию. 

- Oh, ceux-l nous sauveront pour sre! (О, эти, наверно, нас спасут!) слышались 
громкие рассуждения в толпе, совсем как когда-то на больших маневрах в 
Монтобане. 

Этот неожиданный военный праздник лишний раз заставил пережить то же, что еще 
совсем недавно я почувствовал на параде не нашей, а французской пехоты на 
фронте. 

"Как хорошо быть русским!" - подумал я. 

* * * 

Занятия в лагере Мальи начались с подготовки к парадам и прохождению 
церемониальным маршем перед высшими французскими начальниками. Охладить тот пыл,
 с которым Лохвицкий и Нечволодов наслаждались маршировкой в сомкнутом строе, 
убивая драгоценное время на ранжир и безукоризненную внешнюю выправку, было, 
конечно, очень трудно. Они неизменно оправдывались желанием не ударить лицом в 
грязь перед союзниками. Напрасно убеждал я Лохвицкого приняться как можно 
скорее за освоение новой пехотной тактики, созданной на Западном фронте под 
давлением небывалого роста техники. Все предлоги были хороши, чтобы отложить 
подобные занятия. Лохвицкий, между прочим, ссылался на невыносимые французские 
требования, как, например, обязательные прививки против тифа и столбняка, от 
этих прививок наши солдаты болели по нескольку дней. 

Безрезультатным оказался и мой личный доклад, сделанный всему офицерскому 
составу бригады, по окончании которого наступило томительное молчание. Было 
ясно, что офицеров больше интересовали прелести Парижа, чем тонкости ведения 
окопной войны. 

Вскоре стали открываться одна за другой неведомые мне дотоле картины разложения 
в русской армии накануне революции. Всего неприятнее было, когда донесения о 
наших порядках "восходили" до самого Гран Кю Же. 

Французский полицейский сыск, хотя и подвергался самым ядовитым насмешкам, был 
все же хорошо поставлен, и этого-то Лохвицкий никак не мог понять. 

- Нам стало известно,- сказал мне как-то полушутя тонкий дипломат Пелле,что во 
время учения из сосновых рощиц, вокруг которых производятся занятия вашей 
бригады, доносятся непонятные крики. Как вы думаете, что бы это значило? 

Ответить, конечно, я не смог, но догадаться было нетрудно. При первом же 
свидании с Лохвицким я спросил: 

- Неужели, Николай Александрович, вы еще допускаете порку солдат? 

- Ну, конечно,- не смущаясь, ответил мне генерал.- Вам просто неизвестен 
секретный приказ Николая Николаевича, предлагавший заменить во время войны 
строгий и усиленный аресты солдат телесным наказанием. 

- Но поймите,- старался я убедить Лохвицкого,- что мне не под силу отделить 
наши войска от республиканской Франции китайской стеной, и вам необходимо с 
этим считаться. Кстати, вот еще один вопрос: когда же вы отправите обратно в 
Россию священника второго полка? 

- А кому, он, собственно, мешает? - стал, как обычно, заступаться за своих 
подчиненных Лохвицкий.- Это все вам французы насплетничали. 

- Но вы, кажется, не можете отрицать, что в первый же вечер по прибытии в Мальи 
этот поп с черной гривой пошел в пляс с офицерами в публичном доме. Правда, 
французы обиделись главным образом на то, что это произошло не в офицерском, а 
в солдатском публичном доме, куда вход для командного состава запрещен. 

- А знаете, Алексей Алексеевич, я могу вас уверить, что в бою этот самый поп 
держит себя молодцом. У него ведь нагрудный крест на георгиевской ленте, и он 
более популярен среди солдат, чем эта тихоня священник из первого полка,сам 
рассмеявшись, заявил мне Лохвицкий, обещая избавиться в конце концов от своего 
чересчур оригинального подчиненного. 

Разница во взглядах на войну между русским и французским командованием должна 
была, как мне тогда казалось, вызывать серьезное недовольство у наших солдат. 
Что может быть дороже, например, для всякого человека на фронте, чем отпуск? Во