Посещение фронта было закончено, но почетного гостя довезти до Парижа мне все 
же не удалось: проезжая через какую-то деревушку и узнав, что желтый фонарик 
обозначает штаб кавалерийской дивизии, князь вышел из машины и заявил 
незнакомому генералу, что он сам кавалерист и желает на этом основании у него 
переночевать. 

Я просто махнул рукой, к тому же меня в Париже ждали срочные и гораздо более 
важные дела. 

Казалось бы, что практика мирного времени должна была меня приучить к сатрапьим 
повадкам Юсуповых и Романовых за границей, но непонимание ими истинного смысла 
войны еще более углубило пропасть между ними и тем скромным военным французским 
миром, с которым я сроднился, но который они никак понять не могли. 

Война явилась переоценкой многих ценностей. Этой судьбы не избежала и 
франко-русская дружба: 

Amis et allis - друзья и союзники - решили, что наступил удобный момент 
использовать союзные отношения для личной денежной и служебной выгоды. 

Начало этого нового рода деятельности было положено в Бордо, а инициатором был 
не кто другой, как Ознобишин. Чувствуя, что его проекты не встретят сочувствия 
с моей стороны, он нашел себе союзника в лице жены посла - госпожи Извольской. 
Как всякая лютеранка, она кроме пения по воскресным дням соответствующих 
псалмов была обязана "делать добрые дела" и никому, например, не отказывать в 
рекомендации. Этим не замедлили воспользоваться не только укрывшиеся в тылу 
французские шалопаи, но и некоторые опасные авантюристы. 

Посол знал эту слабость своей супруги и предупредил меня: 

- Если кто-нибудь явится к вам с рекомендательной карточкой моей жены, я 
заранее прошу вас, полковник, во всем ему отказать. 

На Ознобишина Извольский уже давно махнул рукой, и мой помощник мог 
беспрепятственно воспитывать симпатичных ему французов в духе франко-русской 
дружбы, как он всегда ее понимал. Еще задолго до создания в России пресловутых 
"земгусаров" он облачил в военную форму сынков богатых родителей, владетелей 
роскошных лимузинов, и образовал из них две русские санитарные автомобильные 
колонны, испросив для них, конечно, за моей спиной, высокое покровительство 
самой императрицы. Наконец, для вящей важности во главе колонн были поставлены 
два русских штатских приятеля Ознобишина, хорошо говорившие по-французски и 
переодетые в какую-то фантастическую полувоенную форму с царскими коронами на 
золотых погонах. 

Вот каким образом под русским флагом был создан очаг самого беззастенчивого 
укрывательства, дурная слава которого не замедлила докатиться до самого Гран Кю 
Же. Под благовидным предлогом пришлось это "доброе начинание" ликвидировать, а 
наиболее наглых из молодчиков познакомить с менее привольной жизнью во 
французских окопах. 

Едва я успел потушить скандал в колоннах Ознобишина, как меня ожидал новый 
сюрприз, и на этот раз уже от моего ближайшего подчиненного, штаб-ротмистра 
Шегубатова, присланного в мое распоряжение еще в мирное время. 

Звоню я как-то раз Ознобишину в Париж и прошу прислать мне срочно в Шантильи 
одну нужную бумагу. Он предлагает использовать для этого несложного дела 
Шегубатова, я не возражаю, и через два часа этот мнящий себя красавцем улан, 
воздев на себя боевые ремни, саблю и револьвер, прилетает ко мне в Гран Кю Же. 

Передав пакет, он просит разрешения на обратном пути заехать "на один только 
часочек" в знакомый замок, нанести визит молодой герцогине де Граммон. 
Запрещать что-либо без уверенности, что приказ будет исполнен, было не в моих 
правилах, а потому, не имея времени заниматься перевоспитанием незадачливого 
ловеласа, я согласился и тут же, признаться, про него забыл. Однако не надолго: 
уже на следующее утро, направляясь в помещение штаба, я встретил мчавшийся по 
направлению к Парижу какой-то допотопный открытый автомобильчик, в нем восседал 
мой собственный помощник, а рядом с ним держал в руках уланскую саблю усатый 
французский жандарм. Сомнений не оставалось - Шегубатов был арестован. 

В Гран Кю Же Дюпон, снисходительно улыбаясь, посвятил меня немедленно в дело, а 
отпущенный по моему ходатайству на свободу Шегубатов в тот же вечер с 
возмутительным спокойствием дополнил мне в парижской канцелярии всю картину 
происшедшего. Оказалось, что в Шантильи он мне соврал и визит к Граммонам 
выбрал только как предлог для проезда на передовые линии фронта. Ему хотелось 
просто похвастать подобным "подвигом" перед великосветскими героями парижского 
тыла. 

По выезде из Шантильи он приказал тому самому шоферу, что вывозил его когда-то 
из Парижа в Бордо, ехать на этот раз не на запад, а в сторону немцев - на 
восток.