- продолжал тараторить Юсупов на петербургском, то есть полуграмотном, 
французском языке высшего общества,- в Москве, например,- уже это, кажется, 
русский город,- наш офицер не может себе купить бинокля. Хозяева магазинов 
немцы - запрятали товары и не хотят их продавать! 

Пелле перестал улыбаться, а Жоффр, обтерев салфеткой свои пышные седые усы, не 
удержался и сочувственно изрек: "Се n'est pas possible!" (He может быть!) 

Когда после поездки во Францию Юсупов был назначен генерал-губернатором в 
Москву, то произошедшие погромы магазинов на Кузнецком мосту меня не удивили. 
Они уже в Шантильи представлялись мне неизбежными. 

- А кроме того, большим несчастьем для нашей армии являются интенданты,
неизвестно почему избрал подобную новую тему уже слегка раскрасневшийся царский 
представитель. Он уже который раз нарушал установленный обеденный ритуал и 
требовал от денщика Жоффра подливать себе в стакан только красного вина - 
другого он не признавал. 

- Русские солдаты имеют вот какие ноги,- показал он широким жестом обеих рук,- 
а интендантство поставляет вот какие малюсенькие сапоги. 

Жоффр сделал вид, что не слышал, Пелле тоже уставился в тарелку, но зато 
сидевший налево от меня злоязычный Тардье, давно толкавший мою ногу под столом, 
на этот раз не выдержал и, нагнувшись, шепнул мне на ухо: 

- Правда исходит из уст младенцев, это ведь совсем не то, что вы нам 
рассказываете. 

Юсупов, заметив, вероятно, что на военные темы французы не реагируют, перешел 
на духовные и поплел уже такую сложную белиберду про интриги не то ярославского,
 не то вологодского архиерея, что я сам разобраться в них не мог, мысленно 
заткнув уши и ожидая конца пытки. 

Перед подачей кофе денщики, по общеустановленному обычаю, стали постепенно 
прибирать всю посуду со стола, но Юсупов категорически запротестовал. 

- Оставьте мой стакан, оставьте,- повторял он, удерживая рукой очередной 
недопитый стакан красного вина. Тут уже сам Жоффр вступился и приказал не 
только не убирать, но продолжать подливать вина русскому гостю... 

Короткий зимний день уже склонялся к вечеру, когда, выйдя из-за стола и 
распростившись с хозяином, я собрался увезти уже побагровевшего генерала в 
Париж. Но и это не удалось. 

- Игнатьев, на фронт! Везите меня на фронт! Вы вот тут, тыловые, не знаете, что 
такое фронт! - И, перейдя на русский язык, он стал разговаривать со мной уже 
тем начальническим тоном, каким привык говорить с офицерами, не имеющими чести 
носить, как он сам, кавалергардский мундир. Французы могли только подозревать, 
что генерал чем-то крайне недоволен, и сочувственно пожимали нам руки, оформляя 
разрешение для поездки на выбранный по их совету ближайший боевой участок. 

Для того чтобы только до него доехать, требовалось не менее двух-трех часов, и 
терять бесцельно драгоценное для меня время на полупьяного генерала казалось 
нестерпимым. 

Как я и предупреждал, мы подъехали к тыловому ходу сообщения в полной темноте. 
Густой холодный туман спустился на Компьенский лес, участок был спокойный, но 
громкий разговор в передовых линиях был воспрещен. Для курения требовалось 
спускаться в убежище. 

- Трусы! - негодовал Юсупов, не выпускавший изо рта папиросы. 

Его уже совсем развезло, и, останавливаясь через каждые сто шагов, он негодовал,
 что его не доставили на машине ближе к переднему краю. Наконец, за одним из 
поворотов хода сообщения мы встретили бравого бородатого зуава в феске и 
широчайших красных шароварах. Это был хороший предлог остановиться и предложить 
зуаву папиросу из шикарного золотого портсигара с царским брильянтовым вензелем,
 но часовой любезно отказался. 

Траншеи становились все глубже и темнее, а "его сиятельство" все ворчливее. 

- Где же, наконец, стрелковые цепи? Где резервы? - мучил он меня вопросами. 

Объяснять, что в окопах выставляются только наблюдатели, не стоило, и я 
почувствовал истинное облегчение, спустившись, наконец, в ближайшую глубокую 
офицерскую землянку: тут уж князь мог накуриться всласть и вдоволь помучить 
рассказами о российских порядках совершенно растерявшегося французского 
капитана, проведшего жизнь между скучной казармой и жаркой африканской пустыней.