их началась не сверху, а снизу. Небывалый и неожиданный процесс потерь в 
младшем и среднем командном составе в сражении на Марне и отмеченная в первых 
же боях недостаточная боевая подготовка мирного времени потребовали срочных мер 
для коренной перестройки на ходу всей французской военной машины. Для этого 
была необходима выдержанная, спокойная, а главным образом, систематическая 
работа. Никакие успехи, неудачи и связанные с ними войсковые переброски не 
должны были отражаться на занятиях в той грандиозной школе, которую 
представляла французская армия в первые два года войны. 

Когда впоследствии мне задавали вопрос, кого из двух французских полководцев я 
ставлю выше - Жоффра или Фоша, я неизменно отвечал: "Без всего того, что сделал 
Жоффр для подготовки победы, Фош не мог бы победить". 

Бессменным и ответственным исполнителем указаний главнокомандующего по вопросам 
комплектования и подготовки кадров был начальник отдела личного состава, 
ординарец Жоффра, майор Белль. Этот маленький близорукий еврей в черном 
мундирчике с серебряными пуговицами - форме, присвоенной стрелковым батальонам, 
обладал необыкновенной памятью и способностью разгадывать людей по первому 
взгляду: казалось, что пенсне, которое он беспрестанно поправлял на носу, ему в 
этом помогало. 

Всякий раз, когда мне удавалось проникать в его бюро, куда вход посторонним был 
строжайше воспрещен, я еще в дверях задавал стереотипный вопрос: 

- Et bien, Bell, о en sommes nous? (Так что же, Белль, до чего мы дошли?) 

И так же спокойно, пожимая мою руку, он последовательно отвечал: в октябре - до 
сержантов, в ноябре - до лейтенантов, в январе - до капитанов и т. д., вплоть 
до генералов, очередь до которых дошла в конце следующего, 1915 года. 

Отобранные для продвижения по службе кандидаты должны были проходить через 
спешно открытые в тылу фронта школы, где ознакомлялись со всеми новыми методами 
ведения боя, со всеми новыми образцами вооружения. После этого их 
прикомандировывали на некоторый срок для практики к командирам тех 
подразделений, для которых они предназначались. Только по получении отличной 
аттестации от фронтового командира они получали право на следующий чин и 
назначение на высшую должность. 

Когда мне случалось спросить мнение Белля о встреченном генерале или командире, 
он, не заглядывая в досье, тут же давал подробный ответ, будто все они были 
людьми из его роты. 

Большие и мало кем оцененные услуги оказал своей армии скромный майор Белль, 
немало нажил он врагов, но заставил их смолкнуть своим блестящим поведением на 
фронте: он погиб во главе бригады, переброшенной в Италию для прекращения 
паники после неслыханного разгрома итальянцев под Капоретто. 

Самым близким для меня человеком после переезда в Шантильи стал только что 
произведенный в генералы полковник Пелле, организатор чешской армии в 
послевоенное время. Он представлял образец военного дипломата - тип, весьма 
редко встречающийся во Франции, где каждое ремесло отгораживается одно от 
другого, сужая круг мышления подчас самых талантливых и одаренных от природы 
людей. "Генерал должен воевать, а дипломат ноты писать, скрывая за ними свои 
мысли". Пелле показал себя и тонким дипломатом на ответственном посту военного 
атташе в Берлине в самые тяжелые, предвоенные годы, и крупным военным 
организатором. В начале войны вопрос о материальном снабжении армии был поручен 
именно Пелле, после чего он стал начальником штаба при таком упрямом и нелегком 
начальнике, каким был Жоффр. 

Пелле хорошо знал Берлин, и в особенности военное окружение Вильгельма. Его не 
подкупили все те заигрывания с Францией, на которые не скупился Вильгельм, 
чтобы обеспечить для Германии дружественный нейтралитет ее извечного западного 
врага и облегчить этим реализацию своей авантюристической политики на Востоке, 
оторвать Францию от Англии, а если можно - и от России. 

Еще в бытность мою в Дании мне приходилось слышать рассказы своего коллеги в 
Берлине, Александра Александровича Михельсона, об исключительном внимании, 
которое оказывал Вильгельм французскому военному атташе. После каждого парада, 
а их было немало, император демонстративно подолгу разговаривал на французском 
языке только с Пелле. 

С постепенным превращением воины между Францией и Германией в мировую такой 
человек, как Пелле, оказался особенно ценным. Мне было уже известно, насколько 
нелегко французам приноравливаться к жизни скандинавских стран, а понимать 
образ мысли воинственных сербов, хитроумных греков и своеобразных американцев 
было дано не всякому. Не проходило дня, чтобы кто-нибудь и-союзников не 
совершал какой-нибудь gaffe (небольшой промах), они были оглашены впоследствии 
во всех белых, желтых, синих и прочих толстых книгах, в которых опубликовали 
дипломатические документы первой мировой войны.