Пелле умел улаживать отношения даже с таким беспокойным человеком, как 
президент республики Пуанкаре. С трудом подчинившись необходимости удалиться в 
Бордо, Пуанкаре по возвращении в Париж стал поистине несносен, томясь 
предоставленной ему конституцией властью без прав. Телефон между Парижем и 
Шантильи не умолкал, а Жоффр так не любил им пользоваться: следа после себя 
этот аппарат не оставлял, а старик уважал и ценил документ, хотя бы самый 
краткий, но налагающий ответственность на его составителя. 

- Что вы думаете, генерал, об оставлении русскими Варшавы? - спросил Пуанкаре 
Жоффра ,в день получения этого известия. 

- Я ничего об этом не слыхал,- ответил Жоффр. 

- Как же так? - возмутился президент.- Все газеты полны этой новостью! 

- А Игнатьев мне еще об этом ничего не сообщал,- исчерпал вопрос 
главнокомандующий. 

Телеграмма из нашего генерального штаба, как частенько случалось, пришла после 
телеграммы Петербургского телеграфного агентства, и я еще не передал Жоффру 
подписанной мною ежедневной утренней сводки. 

По случаю войны Пуанкаре вспоминал свои молодые годы и гордился службой в 
стрелковых частях, в которых он дослужился до чина капитана резерва. В таком 
невысоком чине ему показываться было неудобно, и при выездах на фронт он 
одевался в формат шофера из богатого дома. Его фигурке типичного французского 
буржуа с козлиной бородкой это переодевание воинственного вида не придавало, но 
зато пришлось по вкусу французским солдатам: народ они опасный и всегда найдут 
предлог посмеяться. "Самое опасное - показаться смешным",- сказал когда-то один 
французский писатель XVII века. И вот этой судьбы не избежал Пуанкаре. Он с 
первого же своего посещения фронта стал настолько непопулярным в солдатской 
массе, что в главной квартире приходилось изыскивать всякие способы, чтобы 
избежать какой-нибудь враждебной по отношению к нему демонстрации. 

- Куда бы нам его послать? - советовался, бывало, со мной начальник 
оперативного отделения полковник Гамелен.- В Эльзасе (на самом спокойном 
участке) он уже дважды побывал. Послать в Шампань? У, черт! Да там как раз 
заняли участок насмешники-марсельцы. Своими анекдотами они способны убить кого 
хочешь. Пуанкаре умел говорить прекрасные речи, но до солдатского сердца они не 
доходили. Жоффр не умел построить даже красивой фразы, но когда в знак уважения 
к совершенному подвигу он жал рядовому солдату руку, скромный подчиненный 
чувствовал, что "папа" Жоффр хороший начальник. 

* * * 

Стоял холодный дождливый март 1915 года. Французская пехота тонула в грязи, 
выбираясь из окопов после очередной попытки прорвать немецкую оборону на 
участке в Шампани, попытки, стоившей больших потерь. 

При подобных неудачах союзников мне хотелось всякий раз получить лишнее 
объяснение от самого главнокомандующего. Он никогда мне в этом не отказывал и 
через своего офицера-ординарца назначал обычно прием в какой-либо ранний 
утренний час. Он неизменно продолжал вставать в шесть часов. Привыкнув терять 
время в бесплодных ожиданиях приема в России, я всегда бывал удивлен, не 
встречая в скромной приемной главнокомандующего ни одного посетителя. На 
офицере-ординарце лежала обязанность пропускать их строго по расписанию. 

Жоффр, как обычно, насупив брови, делился со мной впечатлениями о минувших 
боях: 

- Nous les grattons peu peu (Мы их скоблим понемногу),- говорил он,- и тем 
препятствуем переброскам германских сил на ваш фронт. Поверьте, я чувствую, 
сколь дорого обходится русскому народу эта война, но я опасаюсь, что вы не в 
состоянии оценить значение тех потерь, которые мы сами несем. Мы теряем в этих 
боях цвет нашей нации, и я вижу, как после войны мы очутимся в отношении 
национальной культуры перед огромной пропастью (он подкреплял последние слова 
жестом своих толстых рук). И я не знаю, чем эта пропасть будет восполнена. Что 
будут представлять собой новые поколения? 

Жоффр не терял никогда случая напоминать французской армии об ее могучем 
союзнике. 

- Qui vive? (Стой! Кто идет?) - издалека останавливал меня часовой, когда 
темной ночью я возвращался из штаба по тропинке, протоптанной через скаковой 
круг. 

- La Russie! (Россия!) - вместо положенного ответа "Франция" неизменно отвечал 
я. 

Часовой брал наизготовку и командовал: