Севастопуло решил пробраться окольным путем в центр посольского осведомления - 
редакцию газеты "Фигаро", а я поспешил в военное министерство, чтобы узнать 
подробности злодеяния. Мессими еще не вернулся из совета министров. Меня принял 
начальник его военного кабинета. 

- Это не иначе как дело des camelots du roi (королевских молодчиков), но как 
это ужасно и как некстати,- сказал генерал.- Можно опасаться народных 
беспорядков в день похорон, какой-нибудь новой провокации. 

- Да, вы правы,- ответил я,- это незаменимая утрата. Я лично знал Жореса. Он 
был замечательный человек, и я знаю, какое он имел влияние на народ. Не думаю, 
однако, что это прискорбное событие могло бы помешать мобилизации. Я только что 
был на бульварах. Патриотический подъем большой. Ils sont tous bien partis. 
(Они все хорошо начали поход.) 

На следующий день, 1 августа, я услышал ту же фразу от самого Жоффра. Он 
чувствовал себя уверенным, или, как говорят французы, il s'est bien mis en 
selle (хорошо сел в седло). 

"Военная машина,- доносил я тогда,- работает с точностью часового механизма". 

Где-то в самой глубине души теплилась еще последняя искра надежды, что Германия,
 убедившись в образовании против нее двух фронтов, в последнюю минуту 
поколеблется. Мобилизованные армии стояли друг против друга, не решаясь на 
первый удар. Жить в этой иллюзии пришлось недолго. 

"Сегодня в 6 часов вечера Германия объявила нам войну",- прочел телеграмму из 
Петербурга сидевший против меня за своим громадным письменным столом Извольский 
и, забыв в эту минуту свой английский снобизм, перекрестился. 

Я невольно взглянул на стоявшие рядом настольные часы. Обе стрелки выровнялись 
в одну длинную линию, указывая тоже шесть часов: они были поставлены по 
парижскому времени, и телеграмма из Петербурга бежала по проводам со скоростью 
движения земли. 

В кабинете воцарилась тишина. Извольский, протерев монокль и вынув из кармана 
батистовый платочек, утирал глаза. Развалившийся против меня в кресле 
долговязый Севастопуло неожиданно сложился перочинным ножиком и мрачно 
уставился в землю. Я последовал примеру Извольского и тоже перекрестился, как 
крестились в наше время русские люди, шедшие на войну. Война мне была хорошо 
знакома. Но испытания, выпавшие на долю России и русского народа в мировую 
войну 1914-1918 годов, превосходили в моем сознании все, что можно было себе 
вообразить... 

Первым нарушил тишину Извольский: 

- Ну, Алексей Алексеевич, с этой минуты мы, дипломаты, должны смолкнуть. Первое 
слово за вами, военными. Нам остается лишь помогать. 

Спустившись по крохотной внутренней винтовой лестнице в канцелярию, чтобы 
пожать руку коллегам - секретарям посольства, первым, кого я увидел, был 
раскормленный на хороших княжеских хлебах молодой лицеист Орлов. Он приехал в 
Париж в отпуск к своему богатому дядюшке, и его привлекли к работе по 
шифрованию телеграмм. Он так усердно печатал на машинке, что в первую минуту и 
не заметил меня, но сидевший рядом с ним малюсенький блондинчик, атташе 
посольства барон X., порывисто подскочил ко мне и, заискивающе пожимая мне руку,
 сказал по-немецки: 

- Gott sei Dank! Jetzt wire schon alles in Ordnung gehen! (Хвала богу! Теперь 
все будет в порядке!) 

Немецкая речь резанула ухо. Да и на чей порядок намекает этот барон в стенах 
русского посольства? У меня помутилось в глазах. 

- Вон! - мог я только крикнуть и ударил при этом так сильно кулаком по столу, 
что чернильница высоко подпрыгнула, а толстяк Орлов с трудом удержался на стуле.
 

Барон исчез, а я снова поднялся к послу. 

- Вот что случилось,- доложил я.- Прошу немедленно убрать из посольства этого 
барончика. 

- Я не имею права,- пробовал было успокоить меня Извольский,- надо запросить 
Петербург. 

Но я не унимался: 

- Если этот субъект перешагнет порог посольства, то завтра я покину свой пост и