уеду в Россию. 

Барона больше никто из нас не видал. 

Этот урок оказался, однако, недостаточным для посольских сослуживцев. Не прошло 
и недели, как французский генеральный штаб просил меня принять меры для 
прекращения телефонных переговоров между русским и австро-венгерским 
посольствами. 

Стало совестно за представителей России. Я стремительно влетел через несколько 
минут в кабинет первого секретаря посольства, моего дальнего родственника 
Бориса Алексеевича Татищева. У него как раз собрались и другие коллеги - вторые 
секретари: граф Ребиндер, барон Унгерн-Штернберг и граф Людерс-Веймарн. 

- Неужели все это правда? - спросил я. 

Татищев побагровел от стыда. 

- Чего ты горячишься, Алексей Алексеевич? - удивлялись остальные.- Ты же сам 
знаком с австрийцами. Они такие милые люди, а ведь Австрия формально еще войны 
французам не объявила. 

- Ну так слушайте,- не выдержал я в конце концов,- если вы не поймете того, что 
произошло, если не измените ваших чувств к России, то попомните мои слова: 
наступит день, когда на ваше место придут другие, настоящие русские люди. И вот 
их словам французы будут верить, а в вас скоро изверятся. 

- Ради бога! Что ты говоришь! Одумайся,- разволновался всегда невозмутимый 
Татищев. 

На следующее утро в посольской церкви по случаю начала войны был назначен 
торжественный молебен. 

Собралась вся русская колония, но вместо молебна она услышала чуть ли не 
отпевание: вышедший на амвон настоятель протоиерей Смирнов оказался до того 
расстроенным, что при первых же словах проповеди расплакался и далее продолжать 
не мог. Вышел большой конфуз. Смутившийся Извольский обратился ко мне и просил 
меня выйти на амвон и поправить дело. Я объяснил, что мирянам в церкви 
патриотических речей произносить не положено. По моему совету, Извольский вышел 
на паперть и сам произнес несколько слов, покрытых криками "ура!" собравшихся 
на церковном дворе россиян. 

* * * 

Во французском генеральном штабе с внешней стороны не было заметно перемен. Все 
сидели в тех же комнатах и на тех же местах, на которых я застал их 
предшественников еще восемь лет назад. 

Проходя по безлюдным унылым коридорам, я видел на стенах все те же большие 
батальные акварели - желтоватые пески и холмы, изображавшие поля сражений при 
Альме и Инкермане. Это всякий раз неприятно напоминало мне о Крымской войне. 
Неужели у французов не хватало такта заменить эти картины? Всеобщая мобилизация 
не нарушала установленного порядка работы этого центра военного управления - 
"мобилизация - это еще не война",- и поэтому все продолжали сидеть в штатских 
пиджаках. 

Однако во внутреннюю организацию вторгся новый элемент: мой старый знакомый, 
краснощекий жизнерадостный толстяк полковник Бертело, был назначен по настоянию 
Жоффра помощником начальника штаба, или, по-русски, генерал-квартирмейстером 
штаба главнокомандующего. 

- Зайдите к Бертело, ему надо кое о чем с вами поговорить,- просто и вместе с 
тем загадочно сказал мне Жоффр. 

Бертело сидел уже в соседнем кабинете. 

Не будучи избалован в русско-японскую войну работой нашего разведывательного 
отделения, я был поражен теми, хотя и неполными, сведениями о распределении 
германских сил, которые мне передавал тонкий генштабист еще до соприкосновения 
с ними. Согласно этим данным, против Франции развертывались восемнадцать 
корпусов и от семи до восьми кавалерийских дивизий, а против России четыре 
корпуса (I, V, XVII и XX). Не установленными считались четыре корпуса (II, VI, 
Гвардейский и Гвардейский резервный). Всем было, конечно, прекрасно известно о 
существовании Гвардейского корпуса, но не установленным он считался потому, что 
на этот день не поступило еще данных о том, куда он будет отправлен - против 
нас или против французов. 

Из-за ненадежности агентского шифра я продолжал передавать подобные сведения 
дипломатическим шифром за подписью Извольского, что в ту пору было связано с 
вреднейшей проволочкой времени, а впоследствии могло ввести в заблуждение