Союзники не подвели! 

Извольский тоже был доволен, но не без сарказма по адресу военных заметил, что 
"мобилизация - это еще не война"{23}. Эту дипломатическую формулу уже повторяли 
на все лады в политических кругах Парижа, приписывая ее то Бриану, то самому 
Пуанкаре. 

Было около семи часов вечера, когда, покончив со служебными делами, мы вышли с 
Севастопуло из посольства и вспомнили, что со вчерашнего дня еще не только не 
спали, но и не ели. Мы уже давно жили, как на биваке, подремывая то в том, то в 
другом посольском кресле в перерывах между телеграммами, совещаниями у 
Извольского и беготней в министерства. Хороших ресторанов поблизости не было, и 
мы решили перейти пешком на правый берег Сены. 

Царившая во все эти тревожные дни нестерпимая жара как будто спала, и было 
приятно взглянуть, наконец, на мой милый Париж. Он, как всегда, был полон 
очарования, и, остановившись на мосту через Сену, я залюбовался картиной, на 
которую когда-то мне указала одна очень чуткая француженка: закат солнца, 
светло-розовый, смягченный перламутровой дымкой, свойственной только Парижу. 
Где-то вдали обрисовывались башни старого Трокадеро. 

Ближайшим к Сене рестораном, где можно было хорошо поесть, являлся "Максим" - 
когда-то одно из самых веселых мест ночного Парижа. В нем и теперь было людно, 
но прежние завсегдатаи тонули в толпе самой разночинной публики: солдаты в 
красных штанах, мастеровой люд в кепках, скромные интеллигенты в соломенных 
шляпах. Всем этим людям в обычное время не могло прийти в голову перешагнуть 
порог этого фешенебельного ресторана: он был им не только не по карману, но и 
не по вкусу. Теперь веселье заменилось волнением последних минут перед 
расставанием со всем, что дорого, перед разлукой с теми, кто мил и люб сердцу. 
Ровно десять лет назад я сам испытал подобные чувства, отправляясь в далекую, 
неведомую для меня Маньчжурию. 

По парижскому обычаю, многих мужчин сопровождали их "petites amies" (подружки), 
и от атмосферы старого "Максима", где когда-то разодетые парижские женщины со 
своими кавалерами подхватывали хором модные веселые куплеты, оставалась лишь та 
непринужденность, которая позволяла объединиться всем собравшимся в общем 
патриотическом порыве. 

- За твое здоровье! 

- За наше! 

- За армию! 

- За Францию! - слышалось со всех сторон. 

Опытные гарсоны не успевали менять опорожнявшиеся бутылки шампанского. Денег 
никто не жалел. Некоторые из этих гарсонов, уже уходившие на фронт, принимали 
участие в общем празднике: гости подносили им полные стаканы искристого вина. 

Широчайшие окна витрин и двери были настежь открыты, и скоро ресторан слился с 
улицей. По ней проходили кучки молодежи. 

"A Berlin! A Berlin!" - подхватывали они в темп марша этот победный клич. 

Больно было это слышать. Были ли это люди только невежественны, или просто 
обмануты? А быть может, они были счастливее меня, не сознавая всей тяжести 
предстоящей борьбы? 

Те же трогательные картины прощания мы встречали и на Больших бульварах: 
незнакомые люди крепко обнимали каждого встречного в военной форме, женщины не 
отрывали губ в последнем, прощальном поцелуе с возлюбленными. Немногим из них 
было суждено вновь повстречаться. 

Ровно в двенадцать часов ночи по приказу военного губернатора "Максим", как и 
большинство шикарных ресторанов, закрыл свои двери на многие месяцы и годы. 

Когда мы с Севастопуло подходили к Опера, нас чуть не сбил с ног бежавший 
молодой человек без шляпы с перекошенным от ужаса лицом, повторявший только 
одно имя: 

- Жорес! Жорес!.. 

За ним бежали другие, кричавшие уже ясно: 

- Жорес! Жорес убит!.. 

Двигаться дальше оказалось невозможным. Толпа запрудила бульвары, появилась 
полиция, и дипломатам в подобные минуты попадать в сутолоку не рекомендовалось.