что в высших интересах мира вы согласны временно замедлить мобилизационные 
мероприятия, что не мешало бы вам продолжать и даже усилить военные 
приготовления, воздерживаясь по возможности от массовых перевозок войск". 

Я прекрасно сознавал, что в подобных советах, кстати невыполнимых, русский 
генеральный штаб не нуждался, но ссориться с союзниками из-за этого не стоило, 
и потому, зная щепетильность Извольского, я передал ему дословно записанные 
мною слова военного министра. 

Трудность положения в эти дни заключалась в том, что Франция, следуя примеру 
Австро-Венгрии и России, начала мобилизацию еще во время дипломатических 
переговоров. Вместе с тем, не желая попасть в положение нападающей стороны и 
тем нарушить условия строго оборонительного договора с Англией, французское 
правительство было вынуждено на следующий день, 30 июля, принять даже такие 
противоречивые меры, как мобилизация пяти пограничных корпусов и одновременный 
отход их передовых частей на десять километров от германской границы. Пуанкаре 
представлял эти меры Извольскому как доказательство миролюбия, а Жоффр объяснял 
мне этот тонкий маневр как выполнение заранее предусмотренного плана 
мобилизации. 

Эта рознь между французским дипломатическим и военным миром отражалась и на 
моих отношениях с Извольским - его неприятный характер хорошо был известен всем 
сослуживцам. От бессонных ночей и трепки нервов посол становился совершенно 
несносным и придирчивым. 

- Вы врете,- сорвалось у него, наконец, по моему адресу,- Пуанкаре мне это 
объяснял совсем не так. 

Во всякое другое время я имел право тоже вспылить, но в эту минуту обижаться не 
приходилось: я понимал, что этот выкрик был вызван только горячим желанием как 
можно лучше выполнить свой служебный долг. 

К утру 31 июля последние надежды на сохранение европейского мира улетучились. 
Оставалась одна забота: как бы не дрогнула в последнюю минуту Франция, как бы 
не сорвалась мобилизация. 

Совет министров под председательством Пуанкаре заседал почти беспрерывно. 
Унизительный ультиматум Германии, конечно, был отвергнут: надо было быть или 
наивным, или непомерно нахальным, какими часто проявляли себя немецкие 
дипломаты, чтобы предложить Франции сохранение нейтралитета в случае войны с 
Россией и потребовать в залог этого временную уступку восточных крепостей Туля 
и Вердена; это было равносильно, по существу, обезоружению Франции. Однако 
последнее слово - "приказ о всеобщей мобилизации" - в совете французских 
министров так и не было произнесено. Я ожидал его с нетерпением и по 
раздавшемуся около четырех часов дня телефонному звонку уже догадался, что 
Мессими вызывает меня, наконец, по этому вопросу. 

Встреча была сердечная. По одному рукопожатию я понял, что дело сделано. 
Нервное настроение Мессими отразилось в той телеграмме, которую для точной 
передачи слов министра я составил первоначально на французском языке тут же в 
министерском кабинете. Вот текст этого исторического документа: 

"Особо секретно. Срочная. От военного агента. Объявлена общая мобилизация в 3 ч.
 40 м. дня. 

Военный министр выразил пожелание: 

1) Повлиять на Сербию, попросив перейти поскорее в наступление. 

2) Получать ежедневные сведения о германских корпусах, направленных против нас. 


3) Быть уведомленным о сроке нашего выступления против Германии. Наиболее 
желательным для французов направлением нашего удара продолжает являться Варшава 
- Позен. Игнатьев". 

Последние слова вызывались не только сознанием относительной военной слабости 
Франции по сравнению с Германией, но и отражали то тяжелое впечатление, которое 
сохранялось во французских правящих военных кругах от последнего совещания 
между Жоффром и Жилинским. Я тоже разделял мнение Жоффра об опасностях, 
связанных с нашим вторжением в Восточную Пруссию. Во мне еще жила академическая 
теория моего профессора Золотарева об оборонительном значении линии Буг, Нарев, 
о Привислянском районе, о выгоде глубокого обхода левого фланга австрийских 
армий, приводившего к угрозе жизненному центру Германии - Силезскому 
промышленному району. 

Телеграмма Мессими уже вскрывала сама по себе будущий основной недостаток в 
ведении союзниками мировой войны: отсутствие единого руководства. 

Я вернулся в посольство с чувством человека, у которого свалилась гора с плеч.