Мне, однако, пришлось тут же убедиться, насколько уже были натянуты отношения 
между Австро-Венгрией и Россией и насколько они были непоправимы. На следующий 
день после визита к Видала я должен был, как член дипломатического корпуса, 
заехать расписаться, то есть внести свое имя в книгу, лежавшую в передней 
австро-венгерского посольства. Не успел я взять перо в руку, как из внутренних 
покоев старинного дворца, в котором размещалось посольство, вышел сам посол 
граф Сэчэн. Он много выезжал в свет, и я частенько встречался с ним на 
парижских балах. 

- Ах, как вы любезны, дорогой полковник,- обратился ко мне посол.- Прошу вас 
зайти ко мне в кабинет. 

Это было верхом учтивости, и отказаться от подобного приглашения мне, конечно, 
было невозможно. 

Считая Сэчэна за весьма ограниченного светского человека, характерного 
представителя венского двора, я полагал, что визит к нему ограничится 
выражением мною обычного дипломатического соболезнования. Он любезно предложил 
мне папиросу, что означало его желание задержать меня еще на пару слов. 
Спокойно и обстоятельно начал было излагать посол все подробности убийства 
эрцгерцога, потом, теряя постепенно равновесие, стал говорить о подготовке 
этого злодеяния сербами и, наконец, уже совершенно утратив самообладание, повел 
атаку против русской политики в славянском вопросе вообще: 

- Мы не позволяем себе вмешиваться в ваши дела, когда узнаем об убийстве ваших 
сановников и великих князей. По какому же праву ваше "Новое время" позволяет 
себе вести неприличную кампанию против нас за арест в Галиции какого-то 
безвестного попа? 

Давно еще, со времен маньчжурской войны, имел я зуб против авторитета 
суворинской газеты: ее стратеги подарили нам Линевича, ее дипломаты Сазонова, а 
ее политики - всю ту плеяду русских премьеров, что систематически подготовляли 
справедливый взрыв народного негодования. С момента босно-герцеговинского 
инцидента господин Пиленко на столбцах этой газеты решил сделать себе карьеру 
на безответственной травле русской дипломатии, недостаточно энергично, по его 
словам, защищающей то братьев-славян, то чуть ли не само достоинство России. 
Этому борзописцу не было дела ни до внутренней, ни до внешней слабости его 
страны. Цензура все пропускает, а царь читает только "Русский инвалид" и "Новое 
время". 

Графу Сэчэну все это, вероятно, было хорошо известно, и потому мои объяснения, 
что "Новое время" не является официальным правительственным органом, могли лишь 
представить для нас обоих возможность вежливо, но и навсегда расстаться. 

От писаний господина Пиленко нашей стране не удалось освободиться и после 
революции, так как, продавши себя столь же продажной газете "Матэн", он 
оказался ее осведомителем в советских делах, а потому одним из самых злостных 
наших врагов. 

* * * 

Последним предвоенным видением в Париже явился для меня парад 14 июля, в день 
национального праздника, установленного в память взятия революционным народом 
Бастилии. 

Как большой придворный бал 1904 года был последним в России, так и парад на 
Лоншанском поле 1914 года оказался неповторимым во Франции. Во время войны 
здесь паслись гурты скота для фронта, а после войны национальный праздник 
окрасился в новые и чуждые для меня, как и для многих французов, цвета: 
Франция-победительница, по мнению ее правящей верхушки, должна была выкинуть из 
своей памяти всякие воспоминания о революции, и празднование взятия народом 
оплота королевской власти должно было замениться празднованием победы, 
торжеством реакции над поднимающейся волной рабочего движения. Парады 14 июля 
были сведены к прохождению победных знамен и нескольких рот и батарей, 
представительниц особенно отличившихся в мировой войне полков, перед могилой 
Неизвестного солдата, вокруг Триумфальной арки. Для главного участника и 
ценителя прежних парадов - парижского народа - места не было. И для меня тоже. 

До войны этот народ направлялся на парад еще накануне, с вечера, целыми 
семействами и ночевал под сенью Булонского леса: с рассвета каждый стремился 
занять место поближе к его опушке, окаймлявшей с трех сторон ипподром. Он был 
расположен в низине и с окружающих холмов был виден как на ладони. Громадные 
скаковые трибуны отводились только для избранной публики, по протекции. 

Из-за страшной жары, отмечавшей обычно во Франции это время года, во избежание 
утомления войск и солнечных ударов парад назначался в необычный для подобной 
церемонии час: в семь часов утра. 

К этому времени весь этот участок Булонского леса напоминал подобие военного