Скачки, как всегда за границей, так быстро следовали одна за другой, что в 
перерывах с трудом можно было найти время и рассмотреть лошадей и сделать выбор 
среди последних "creations" (моделей) дамских туалетов. 

- Третья скачка! Третья скачка!- выкрикивали шнырявшие тут же люди в кепках, 
отрывая поминутно из тетрадок листки тончайшей папиросной бумаги с 
кабалистическими цифрами. 

Игроки, однако, хорошо их понимали и могли по ним следить не за скачками, а за 
ходом игры в тотализаторе: им интересно было знать, какая лошадь в каждый 
данный момент пользуется успехом у публики, с тем чтобы предугадать, какая 
может быть на нее выдача в случае выигрыша ею скачки. И вдруг такие же люди в 
кепках стали кричать: 

- Убийство герцога Фердинанда! 

Схватив у одного из них листок, я прочел: "Сегодня утром в Сараеве выстрелом из 
револьвера убиты наповал проезжавшие в коляске наследник австрийского престола 
эрцгерцог Фердинанд и его супруга". 

"Война!" - мелькнуло у меня в голове, но тут же я подумал, что прежде всего 
надо решить, к чему обязывает меня самого это известие. Сомнений в его 
правильности быть не могло, но хотелось все же услышать подтверждение от 
компетентного лица. 

Я быстро вышел из ворот, нашел свою машину и велел себя везти к своему 
австрийскому коллеге, полковнику Видалэ. 

Он жил где-то в скромном квартале за Домом инвалидов, сам открыл мне дверь и, 
по-видимому, был поражен моим появлением с официальным визитом в цилиндре. Его 
молчаливое долгое рукопожатие подтвердило мне правильность сообщения агентства 
Гавас. 

- Я пришел выразить вам, дорогой коллега, соболезнование по поводу потери 
австро-венгерской армией ее главнокомандующего,- начал я. 

Усадив меня в своем кабинете, Видалэ в первые минуты все еще не мог справиться 
с собой и, наконец, ответил: 

- Я никак не ожидал, что именно вы первый окажете мне это внимание. Потеря 
эрцгерцога незаменима для нашей армии...- И он стал подробно излагать мне план 
эрцгерцога создать под влиянием его жены чешского происхождения западное, чисто 
славянское государство, которое могло бы сговориться с восточными славянами. О 
тесной дружбе Фердинанда с императором Вильгельмом Видалэ, конечно, не заикался.
- Но самое плачевное, - заявил он,- это отсутствие достойного преемника 
эрцгерцогу Фердинанду. 

- А герцог Рудольф?- спрашиваю я. 

- О! Это настоящий Габсбург. 

- А что вы подразумеваете под словами "настоящий Габсбург"? 

- Габсбург - это человек, который способен просидеть целый день над обсуждением 
вопроса, какого цвета - желтого или синего - должны быть канты у стрелкового 
батальона... 

На том мы и расстались. 

В тот же вечер я обедал у Наталии Владимировны, где случайно собралось 
несколько друзей и в том числе известный парижский пустоцвет, но очень неглупый 
и тонкий, граф Бонн де Кастеллан - олицетворение снобизма и моды. 

Разговор, естественно, вращался вокруг убийства в Сараеве, обсуждались его 
возможные последствия, и мне, как военному агенту, приходилось мало говорить, а 
больше слушать мнения окружающих. Зато хозяйка дома упорно настаивала на 
неизбежности европейской войны. 

- Политика никогда не входила в область Терпсихоры, и во время войны музы 
смолкают,- заявил Кастеллан, не находя других мотивов для отстаивания своего 
убеждения в том, что "все устроится". 

Он, как большинство французов, питал столько же симпатии к Вене, сколько 
антипатии к Берлину. 

Мнение Кастеллана о том, что "все устроится", как нельзя лучше характеризовало 
ту политическую атмосферу, которая создалась в Европе после сараевского 
инцидента. Заскрипели снова перья дипломатов, пытавшихся предотвратить общий 
европейский пожар.