лагеря с тлеющими остатками ночных костров, с выходящими с разных сторон 
войсками всех родов оружия, белеющими то тут, то там белыми флагами с красным 
крестом у пунктов "Скорой помощи". 

Военные атташе собирались по традиции у ветряной мельницы - в XVIII веке она 
составляла часть тех folies (безумий), которые строил брат короля, граф д'Артуа,
 как декорацию для игр пресыщенных жизнью аристократов, изображавших пастухов и 
пастушек. 

Тут, отдельно от построенных уже в ряд казенных лошадей, предназначенных для 
военных атташе, стоял и мой чистокровный гнедой конь, приобретенный незадолго 
до этого у старинной скаковой конюшни Омон. К нему так шла отличная от 
французской нарядная русская седловка с медным переносьем и подперсьем! 
(Форменная седловка представляла, на мой взгляд, одно целое с военным мундиром.
) 

Войска уже были построены в ожидании объезда командовавшего парадом военного 
губернатора Парижа, но стояли "вольно", а ближайшие к нам стальные каре 
кирасирских дивизий спешились. 

Среди офицеров 1-го полка я имел много приятелей и для проминки своего нервного 
коня пошел к ним ровным "кэнтером" по чудному грунту скакового круга. Как часто 
напоминали мне кирасиры о моем коне при моих посещениях фронта в мировую войну. 
Они тогда уже сидели спешенными в грязных окопах, а лучший мой друг Девизар, 
когда-то доставивший мне эту лошадь, погиб смертью храбрых в самом начале войны.
 

Через несколько минут все громадное поле огласилось звуками "Марсельезы", 
звучавшими, как мне казалось, особенно воинственно в этот день: 

Aux armes, citoyens! 

Formez vos bataillons! 

(К оружию, граждане! 

Стройтесь в ряды!) 

Как долго эти слова сохраняли для меня свой первоначальный смысл - призыв 
народа к защите революции! Но в это июльское утро беззаботный парижский народ 
не думал о войне. Он просто искренне любовался своей армией, выражая восторги 
громкими приветствиями по адресу каждой проходящей части. 

На первый взгляд, все военные парады похожи друг на друга: тот же порядок 
объезда, та же последовательность в родах оружия при прохождении церемониальным 
маршем. Однако всякому военному человеку должны бросаться в глаза те небольшие 
различия в порядке движения, которые являются характерными не только для армии, 
но и для нации. 

В ту, не так уж отдаленную, но столь отличную от теперешней, эпоху на парадах 
проходили люди, но не проносились машины, трещали барабаны, но не гремели 
неуклюжие танки. 

Никакие революционные потрясения не в силах лишить революционную армию тех 
военных традиций, которые всегда были дороги солдатам, составляли гордость 
армии и отличали ее от армий других наций. Кто мог более величественно, чем 
королевский тамбур-мажор, подбрасывать высоко свой жезл, кто мог звонче, чем 
наполеоновские фанфары, перекликаться с собственным оркестром и покрывать его 
пронзительными звуками вскинутых и перекинутых в воздухе труб?! 

В какой стране кавалерия, даже на парадах, не признавала другого аллюра, как 
широкий галоп, и как могли потомки "санкюлотов"{21} не сохранить от рыцарских 
времен для своих начальников красивых и театральных салютов шпагой?! Как вечный 
вызов тяжелому гусиному шагу своего врага - пруссака французская пехота 
проходила нарочито ускоренным, легким коротким шажком. Традиционные густые 
пехотные каре казались благодаря этому полными жизни и свойственного нации 
живого темперамента. 

Этот же темперамент ярко выразился и в момент моего отъезда с парада. Опасаясь 
возможности и враждебных выкриков по адресу германского военного атташе, меня 
просили сесть с ним в один и тот же открытый автомобиль. Не знаю, впрочем, 
насколько было ему, однако, приятно услышать вырывавшиеся со всех сторон крики 
толпы: "Vive la Russie! Vive les russes!" 

Так же как и на маневрах в Монтобане, в этих возгласах слышалась уже не простая 
овация, а слепая вера парижан в свою могучую восточную союзницу. 

* * * 

В тот же вечер я выехал в Петербург для встречи там Пуанкаре, собиравшегося