такой-то представляется по случаю приезда в город Санкт-Петербург,рапортует мой 
сосед, уже седеющий полковник. 

Царь молча подает руку, треплет аксельбант и после минутной паузы, поднимая 
глаза на полковника, спрашивает: 

- ну как вы, довольны расквартированием? 

"Вероятно, он знает места расквартирования каждого полка",- удивляюсь я и не 
ошибаюсь. 

- Я помню,- продолжает Николай II,- что два батальона размещены у вас по 
казармам, а два по квартирам. 

Полковник сияет от восторга. Память, эта единственная сильная сторона семьи 
Романовых, сослужила им немалую службу. 

- Ну что ж, передайте от меня полку спасибо за верную службу. 

Те же слова я уже слышал и в беседе с предшествующим усатым казачьим 
полковником. 

Черед за мной, и, перечисляя все свои чины, титулы и должности, я замечаю, как 
из-за спины царя и незаметно для него бесшумно приближаются в своих мягких 
чувяках без каблуков безучастно стоявшие до этой минуты посреди зала три-четыре 
человека царской свиты. Из них мне особенно запомнилась щуплая фигурка в 
красном чекмене командира царского конвоя Трубецкого - я знал этого офицера еще 
по службе в конной гвардии как большого интригана. 

"Держи ухо востро,- подумал я.- Всякое мое слово станет известным в тот же день 
в яхт-клубе на Большой Морской, этом гнезде германской агентуры". 

- Ну, что вы думаете о Франции?- спрашивает меня Николай II. Желая помочь ему 
формулировать интересующий его вопрос, я отвечаю: 

- Ваше величество, за последние месяцы там творится так много нового, что мне 
приходится затрагивать в своих рапортах самые разнообразные вопросы. 

- Я все ваши донесения читаю,- говорит мне царь.- Они очень интересны. (Я не 
оспариваю, хотя знаю, как составляются сводки из моих донесений.) Но скажите, 
какого вы мнения о французской армии? 

Замечаю, что стоящая за спиной царя свита насторожилась. Меня охватывает 
чувство негодования: какая бестактность, как можно задавать мне такие вопросы 
на людях! Разве я вправе раскрывать при этих клубных сплетниках тайны большой 
французской программы вооружения и объяснять техническую отсталость союзной 
армии. Но надо выходить из положения. 

- Французская армия напоминает мне человека не очень сильного, но твердо 
решившего нанести удар своему могущественному противнику. Я могу ручаться, что 
союзная армия и французский народ это выполнят,- твердо и решительно заявляю я. 


- О, какой вы оптимист,- слегка улыбнувшись, отвечает царь.- Дал бы бог, чтобы 
они продержались хоть десяток дней, пока мы успеем отмобилизоваться и тогда как 
следует накласть немцам. 

На этом аудиенция закончилась, но мне пришлось вспомнить об этом разговоре пять 
месяцев спустя, после победы на Марне и еще, к сожалению, не один раз в течение 
несчастной для России мировой войны. 

Вернувшись в Париж, я в своем очередном рапорте так охарактеризовал эту 
лихорадочную работу, что велась во французском генеральном штабе по проведению 
в жизнь большой программы вооружения: "Окна на Сен-Жерменском бульваре светятся 
подолгу в необычные ночные часы..." 

Генеральный штаб работал, Париж танцевал на вулкане, а в Петербурге царило 
общее благодушное самодовольство. 

Ярким подтверждением этих пагубных настроений явилась постигшая меня по 
возвращении из Петербурга неожиданная служебная неприятность. 

Наладив отношения с военными журналистами, или, как их называли в Париже, 
редакторами военных статей важнейших французских газет, я получил от них 
приглашение на обычный годовой банкет в зале сравнительно скромной гостиницы 
"Лютеция". В назначенный для этого день утром мне телефонировали из военного 
кабинета президента республики с просьбой, в виде особого исключения, быть 
вечером в военной форме, объяснили мне это намерением Пуанкаре присутствовать 
на банкете во фраке и с лентой Почетного легиона. Это уже меня несколько 
смутило, как смутил также при приезде в гостиницу и оркестр национальной