деньги поклонялись титулам. Нигде нельзя было легче поддаться искушению 
смотреть на жизнь как на сплошной беззаботный праздник. Работа для 
представителей этого общества была уделом специально обреченных на это людей, 
но сами они о ней не желали иметь понятия: 

"Зачем тратить время на скучные писания рапортов, когда в тот же вечер можно 
попасть и на интересный спектакль и на веселый бал? Разве не приятнее видеть 
свою фамилию ежедневно в рубрике великосветских приемов парижских газет, чем 
безнадежно ждать одобрения своей работы от далекого питерского начальства? К 
чему тратить время на домашнее хозяйство, когда на это есть прислуга?" 

От семейного очага. оставалась лишь та лицемерная видимость, с которой 
примирялось как с совершенно нормальным явлением не только парижское, но и 
всякое так называемое высшее общество. 

Это мировоззрение после нелегкой борьбы и разрушила во мне прежде всего Наталия 
Владимировна. 

Происхождения она была незнатного: отец - небезызвестный русский артист 
Бостунов, мать - дочь французского крестьянина-виноградаря, получившая хорошее 
образование. Отец бросил семью, когда Наталии Владимировне было всего 
тринадцать ле,т, и потому она особенно непримиримо относилась ко всему, что 
могло разрушать семейное счастье. 

"Неужели вы можете примиряться со всем окружающим вас лицемерием?" постоянно 
спрашивала она. 

Наталия Владимировна смолоду познала нужду и с пятнадцати с половиною лет 
начала уже зарабатывать. Труд являлся для нее не только долгом, но и жизненной 
целью, а на этом и я сам был с детства воспитан. 

Она давно покинула Россию, где ей пришлось близко познакомиться с жандармскими 
и полицейскими российскими порядками. Она характеризовала их словом, равно 
ненавистным для нас обоих: самоуправством. 

Наталия Владимировна не знала ни одной молитвы, и часто повторяла: "Неужели для 
того, чтобы веровать, вам нужна какая-то церковь?" 

И неутоленная жажда правды, хотя бы и самой суровой, но неизведанной, тянула 
меня в этот тихий, удаленный от шумного Парижа уголок на острове святого 
Людовика, где в одном из уцелевших старинных дворцов эта непохожая на остальных 
молодая женщина устроила свою квартиру. Я встретил здесь обстановку 
безупречного вкуса, богатейшую французскую и русскую библиотеку, а на 
письменном столе развернутый томик стихов Бодлэра: "L tout est beaut, calme, 
ordre et volupt..."{20} 

Живя в атмосфере греческих классиков, французского искусства, театра, поэзии, 
хозяйка дома продолжала чувствовать Россию своей родиной, совершенно не 
считаясь, как вся левобережная интеллигенция, ни с царем, ни с романовской 
семьей. 

Разлетелись в прах многие предрассудки, я почувствовал себя свободнее и 
самостоятельнее. Я не предвидел еще ожидавших меня в будущем революционных 
потрясений, но уже тогда знал, что приобретал в жизни того друга, рука об руку 
с которым перешагну через любые жизненные испытания. Я был готов перенести 
любую грозу. 

* * * 

В те памятные для меня дни я еще жил под впечатлением своей последней поездки в 
Россию и приема у царя. За все долгие годы моей службы за границей Николай II 
ни разу не "соизволил" назначить мне аудиенцию, как это было принято для всех 
военных агентов при великих державах, и я перестал даже записываться, как 
полагалось, на царские приемы в ту книгу, что лежала с этой целью в генеральном 
штабе. Но на этот раз меня заставил это сделать мой новый начальник 
генерал-квартирмейстер, незнакомый мне до того времени человек с очень громким 
голосом, широкими генеральскими лампасами и громадными звонкими шпорами. 

- Ты не смущайся,- утешали меня мои коллеги по генеральному штабу, когда я 
вышел из генеральского кабинета.- Он ничего в делах не понимает, его перевел из 
Киева Сухомлинов, у него богатая жена, но он долго у нас не продержится. 

К большому моему удивлению, на этот раз уже через двадцать четыре часа я 
получил приглашение на прием в Царское Село. Представлялось много старых 
генералов по случаю получения очередной награды: Ордена Белого Орла, Александра 
Невского или просто Анны 1-й степени и несколько полковников командиров 
армейских пехотных и казачьих полков. Я оказался, как младший, на левом фланге 
длинной шеренги, огибавшей зал с трех сторон. 

- Ваше императорское величество, командир такого-то пехотного полка полковник