довольствовался французским стилем: в поисках невиданных зрелищ и неиспытанных 
ощущений его тянуло на экзотизм, и "гвоздем" парижского сезона оказались 
костюмированные персидские балы. Когда и это приелось, то был устроен бал, 
превзошедший по богатству все виденное мною на свете,- бал драгоценных камней. 
Принимавшие в нем участие модницы заранее обменивались своими драгоценностями и 
превращались каждая в олицетворение того или другого камня. Платье 
соответствовало цвету украшавших его каменьев. 

Красные рубины, зеленые изумруды, васильковые сапфиры, белоснежные, черные и 
розовые жемчуга сливались в один блестящий фейерверк. Но больше всего ослепляли 
белые и голубые брильянты. После наших с "нацветом" желтых петербургских 
брильянтов они подчеркивали лишний раз гонку русских богачей за количеством и 
размером, а не за качеством. 

Светало, когда я вышел с бала и с одним из приглашенных пошел по улицам уже 
спавшего в этот час города. 

- Мне кажется,- сказал я своему спутнику,- что этот бал - последний на нашем 
веку. 

- Почему вы так думаете? - удивился мой собеседник. 

- Да только потому, что дальше идти некуда. 

Я не знал, что это простое предчувствие окажется пророческим предсказанием 
конца старого мира. 

* * * 

Вся эта атмосфера последнего парижского сезона, казалось бы, меньше всего 
предрасполагала к тому решающему в жизни моменту, который представляет 
внутреннее перерождение человека. А между тем для меня оно свершилось и 
оказалось столь глубоким, что я впоследствии называл его "моей собственной 
революцией". 

В те дни, когда это произошло, я не отдавал, конечно, себе ясного отчета, каким 
образом могла произойти такая перемена в столь короткий срок, но теперь, когда 
из политически безоружного, беспомощного аристократа я превратился в советского 
гражданина, мне стало ясно, что для "моей собственной революции" требовался в 
то время уже только хороший внешний толчок. Глухое сознание многих 
несправедливостей русской жизни, созревавшее с молодых лет, крушение в 
маньчжурской войне понятия о величии и непогрешимости царского самодержавия, 
болезненное сознание превосходства европейского демократического строя над 
отсталой царской Россией представляли к этому времени такое накопление горючего 
материала, что требовалась только спичка, чтобы его воспламенить и сжечь на 
этом костре целую серию предрассудков, которыми я еще тогда жил. Предрассудок 
объясняется часто силой привычки: нет у тебя, например, никакого молитвенного 
настроения, хочется поехать на веселый французский водевиль, но привычка - эта 
вторая натура, это невольное рабство - тянет в церковь ко всенощной. Никакого 
чувства уважения к великим князьям, подобным Борису, у меня уже давно не было, 
но светло-голубая лента ордена Андрея Первозванного, получаемая ими при 
рождении, отделяла их в моих глазах от остальных смертных. Я давно осознал 
ничтожество Николая II, чувствовал даже весь вред, приносимый его царствованием 
моей родине, но не в силах был отделить личности царя от понятия о России. 

При моем полном тогдашнем политическом невежестве кто бы, казалось, как не 
просвещенный революционер мог мне открыть глаза на те ничтожные сами по себе 
перегородки, которые закрывали для меня доступ к свободному, самостоятельному 
мышлению. 

На деле же "рассудку вопреки, наперекор стихиям" своим перерождением я обязан 
встрече с одной из первых парижских артисток - Наташей Трухановой. 

Я встретил ее на большом балу в театре "Опера". Она была в платье из мягкого 
шелкового бархата цвета красной герани, с широкой брильянтовой диадемой на 
голове. Лучистые глаза и осветившая для меня в эту минуту весь мир улыбка сразу 
мне сказали, что она родная, русская. Но мало ли у меня было в жизни увлечений, 
но мало ли встречалось в Париже красавиц! Однако после первых двух-трех бесед я 
понял, что это не случайная встреча, а решение моей дальнейшей жизненной судьбы.
 Почва для этого была, впрочем, уже давно подготовлена. 

Вот уже восемь лет, как я был женат на очень милой барышне, принадлежавшей к 
высшему петербургскому обществу, в котором идеалом мужчин было достигать в 
жизни всего с затратой наименьших усилий, а в понятии женщин жизнь была создана 
для удовольствий. 

В Париже моя молодая жена сразу завоевала успех в том обществе, где эти 
принципы особенно ярко процветали. Общество это, или, как его называли, "весь 
Париж", не было чисто французским: в него входили все, кто имел или очень 
большие деньги, или хоть какой-нибудь титул. Титулы продавали себя деньгам, а