которыми славился когда-то этот вечный город. 

* * * 

Война разлучила меня навсегда и с моим парижским другом Нарышкиным. 
Задерганному предвоенной лихорадочной работой, мне в течение последних дней 
перед объявлением Германией войны не приходилось его встречать. Но вечером 
этого рокового дня он зашел ко мне и совершенно спокойно сказал: 

- Ну, Алексей Алексеевич, позвольте мне вас на прощанье обнять. 

Я подумал, что в предвидении опасности Нарышкин, как и многие парижане, 
собирается выехать с семьей куда-нибудь подальше на юг Франции, и с трудом 
поверил, когда, заметив мое недоумение, Кирилл Михайлович решительно мне 
объяснил: 

- Когда наступают дни, подобные тем, которые нам приходится переживать, каждый 
должен вернуться на родную сторону. 

- Но у вас в России нет ни родственников, ни друзей,- пробовал я возразить. 

- Это ничего не значит. Вы, полковник, должны оставаться защищать интересы 
нашей родины здесь, а я обязан вернуться домой. 

На следующее утро он собственноручно запер на ключ свою прекрасную квартиру и, 
забрав болезненную жену и двух дочерей, уехал в Москву. 

Когда произошла революция и семья собиралась вернуться в Париж, Кирилл 
Михайлович не пожелал ее сопровождать. Поняв гибель своего класса, он не хотел 
стать эмигрантом, взял свою любимую толстую трость -и вышел пешком из Москвы в 
неизвестном направлении. Он, видимо, хотел умереть на родной земле. Так кончил 
жизнь старый русский парижанин. 

Глава одиннадцатая. Перед грозой 

Весна 1914 года была последней весной для предвоенной Европы. Она явилась и для 
меня последним видением прежней парижской жизни и вместе с тем этапом в моем 
революционном самосознании. 

Рано и как-то особенно ярко залило в этот год весеннее солнце парижские 
бульвары, рано и буйно зацвели каштаны на Елисейских полях. Парижский сезон 
обещал быть особенно интересным и блестящим. 

Никогда еще за последние годы политический горизонт не казался столь 
безоблачным: на Балканах уже отгремели пушки, и только где-то в далеких горах 
Македонии изредка пощелкивали курки каких-то неспокойных повстанцев. Так 
представляла положение французская пресса, всегда стремившаяся подладиться под 
общественное мнение. 

Пуанкаре старался подогревать чувства воинственного патриотизма факельными 
шествиями войск - "les retraites aux flambeaux" и военными оркестрами, 
исполнявшими марш "Sambre et Meuse". Парижане смотрели на них по субботам 
только как на красивые зрелища. Стройные компактные колонны пехоты, окруженные 
победным пламенем факелов, говорили о мощи армии - надежной защитницы мира, а 
совсем не о грядущей опасности войны. Законы о трехлетнем сроке службы и о 
каких-то дополнительных миллионах на оборону были приняты парламентом,значит, 
можно было спокойно позабыть про тревогу последних месяцев и пожить в свое 
удовольствие. 

Так рассуждал во всяком случае правящий класс - крупная буржуазия накопленные 
ею богатства позволяли превратить собственную жизнь во время парижского сезона 
в один сплошной праздник. 

Не послевоенные бумажные кредитные билеты, а настоящие золотые луидоры текли в 
карманы парижских промышленников и коммерсантов. Для всех хватало заказов и 
работы. Автомобильные фабрики не успевали выполнять наряды на роскошные 
лимузины, задерживая выпуск военных грузовиков. Автомобили давали возможность 
богатым людям, не довольствуясь парижскими особняками, давать приемы и в 
окрестностях, как, например, в таком историческом замке, как Лафферьер, 
принадлежавшем Эдуарду Ротшильду. Между прочим, в этом замке располагалась в 
войну 1870 года германская главная квартира, и когда мне предложили расписаться 
в "Золотой книге" почетных посетителей, то не преминули похвастаться 
собственноручными подписями Бисмарка и Мольтке. 

Не видно было в ту пору на бульварах длинных послевоенных верениц такси, 
безнадежно поджидающих седоков. Жизнь била таким ключом, что уличное движение, 
как казалось, дошло до предела. В голову не могло прийти, что всего через 
несколько недель те же улицы, те же площади опустеют на несколько долгих лет. 
Портные и модистки могли брать любые цены за новые невиданные модели весенних 
нарядов и вечерних туалетов. Пресыщенный веселящийся Париж уже не