избравших Париж своим постоянным местожительством. (Внук писателя Фонвизина, 
приехавший в Париж на три дня, остался в этом городе на всю жизнь.) Однако даже 
манифестации русского искусства не могли их спаять. Русских колоний, подобных 
тем, которые; естественно, образуют представители других наций в каждом большом 
заграничном центре, не существовало. Средостения, царившие между различными 
общественными классами в России, еще сильнее проявлялись в Париже: на правом 
берегу Сены проживали состояния русские богачи, а на левом берегу прозябала 
царская эмиграция. Только после Октября среди моря враждующих между собой 
белоэмигрантов создались островки - советские колонии. Революция перековала 
русских людей, создала новые понятия о родине. 

Я поставил себе задачей войти как можно глубже во французскую жизнь и встречал 
русских только по царским дням в посольской церкви, служившей уже тогда не 
столько религиозным, сколько светским центром. 

Единственным русским, с которым меня связала судьба в эти годы, оказался мой 
бывший посланник в Стокгольме, Кирилл Михайлович Нарышкин. Он сменил там 
Будберга и за короткое свое пребывание в Швеции особенно близко сошелся с 
Петровым и со мной. Он вышел в отставку одновременно с моим назначением во 
Францию и, вернувшись в родной ему Париж, из симпатии ко мне нанял квартиру 
напротив моей канцелярии. Ему-то, этому мало кем оцененному уже старому 
человеку, обязан я многим для познания Франции и французов. 

При знакомстве с этим оригиналом прежде всего бросалась в глаза его 
неприглядная внешность, заросшее волосами лицо, подслеповатые глаза, но с 
первых же слов в нем чувствовался высококультурный русский человек, гордящийся 
своей родиной, своим происхождением, тонко воспитанный и опытный дипломат. 

Кирилл Михайлович получил воспитание в Пажеском корпусе и часто вспоминал, что 
был фельдфебелем строевой роты и по своей должности состоял камер-пажом при 
Александре II. 

Следующий эпизод хорошо характеризовал как Нарышкина, так и этого представителя 
семьи Романовых, считавшегося среди русских царей одним из самых воспитанных и 
гуманных. 

В пасхальную ночь, после продолжительного богослужения в дворцовой церкви и 
парадного выхода, царская семья собралась по традиции в Малахитовом зале 
Зимнего дворца на разговение. Уже светало, когда царь вышел из зала и, увидев 
ожидавших дежурных камер-пажей, подошел к Нарышкину, похристосовался и в виде 
милой шутки сказал: 

- Что ж, молодежь, по усам текло, а в рот не попало? - Он намекал на 
продолжительную придворную службу камер-пажей без возможности закусить. 

- Для Нарышкиных всегда найдется чем закусить во дворце вашего императорского 
величества,- ответил Нарышкин, напоминая этим царю, что его семья, хотя и 
нетитулованная, всегда гордилась своим родством с царем Петром Великим, мать 
которого была, как известно, из рода Нарышкиных. 

Престарелый уже тогда Александр II не забыл полученного им урока от своего 
камер-пажа и, христосуясь с ним на следующий день, как с фельдфебелем шефской 
роты, прибавил: 

- Ну, Христос воскресе, бунтарь! 

Было действительно в этом аристократе, как во многих русских людях, что-то 
бунтарское, какое-то глубоко критическое отношение ко всему окружающему миру. 
Это, вероятно, всеми чувствовалось, а потому и создало для Нарышкина так много 
врагов среди его коллег и так много друзей среди всегда и все критикующих 
французов. 

Строевая служба в Петровской гвардейской бригаде, куда по семейной традиции 
вышел в офицеры Нарышкин, его не удовлетворяла. 

Он немедленно подал в отставку и устроился одним из многочисленных атташе при 
парижском посольстве. За долгое годы, проведенные на этом посту, он 
соответственно обленился, но внедренная с малых лет военная 
дисциплинированность и служебная аккуратность сделали из него в конце концов 
полезного сотрудника для всех сменявшихся в Париже русских послов. Дослужившись 
до советника посольства, ему пришлось покинуть Париж. Он был назначен 
посланником при Ватикане. Там, между прочим, секретарем посольства оказался в 
то время Сазонов - "опасный человек",- так характеризовал всегда Нарышкин 
будущего министра иностранных дел. Политика царского правительства последние 
месяцы до мировой войны доказала правильность подобной оценки. 

- Прежде всего,- учил меня Кирилл Михайлович,- русский дипломат не должен 
допускать, чтобы какой бы то ни было иностранец смел наступить ему на ногу, чем 
бы то ни было не посчитаться с достоинством России. Мы оба с вами любим 
французов, но знаем также их склонность к зазнайству. Если вы провели день, не