- Президент (во Франции все высокие чины сохраняют свои звания, подобно военным,
 даже после выхода в отставку) хочет с вами встретиться и просит передать, 
чтобы вы не опасались этого свидания. Только дураки, прибавил президент, не 
способны к эволюции в своих политических взглядах. 

Я принял это предложение в надежде найти могучую поддержку в вопросе скорейшего 
установления дипломатических отношений с СССР. Но я ошибся. Мелочную душонку 
этого ставленника капитала могли интересовать только вопросы личной карьеры. 
После горячего рукопожатия и ни к чему не обязывающего приветствия со слащавой, 
как у всякого воспитанного француза, улыбкой Пуанкаре принял трт особый деловой 
тон, характеризующий любого политического деятеля этой страны. 

- В ваших архивах, генерал, должны сохраниться копии донесений Извольского, и 
они могли бы доказать, что незаслуженной репутацией я обязан извращению вашим 
бывшим послом моих слов. 

Извольский к тому времени уже сошел в могилу, и опровергать правильность его 
донесений я, конечно, не собирался, тем более что знал, насколько добросовестно 
этот заправский дипломат относился к каждому выражению. 

- А знаете, господин президент, я в этом отношении нахожусь в еще более тяжелом 
положении, чем вы. Представьте себе, каково мне будет оправдываться перед 
Советской страной в моей деятельности в вашей стране. "Какой это Игнатьев? - 
спросят столь страшные для вас большевики.- Ах! Да это тот самый, что 
участвовал в подготовке преступной империалистической войны, который изо всех 
сил стремился вооружить Францию". А у меня ответ уже готов. 

- Это очень интересно,- не выдержал мой собеседник,- как же вы сможете 
оправдаться? 

- А я возьму с собой только одну небольшую папку (Пуанкаре не выходил на 
трибуну иначе, как развертывая перед собой толстенное досье с документами), в 
которой будут собраны данные о лихорадочной подготовке к войне Германии с 1908 
по 1914 год, и, огласив эти цифры, спрошу, кто из товарищей не сделал бы того 
же, что делал я, то есть ежечасно, ежеминутно думал только об одном: усилении 
военной мощи своего союзника. А вас, господин президент, палата при подобном 
выступлении может проводить только аплодисментами. 

Я знал, конечно, наперед, что Пуанкаре на подобное выступление не способен, но 
разговор этот доказывает, что в довоенное время я не мог не сочувствовать 
политике Пуанкаре, представлявшей для меня интерес как противовес надвигавшейся 
германской угрозе. 

* * * 

Сделавшись министром иностранных дел и используя сочувствие идее войны со 
стороны металлургов, Пуанкаре не трудно было направить французскую прессу в 
соответствующее русло, во главе с самым ответственным органом, газетой "Тан", 
органом объединения французских металлургов, знаменитого "Комитэ де Форж". 

Сколько лет в Париже и за границей я считал священным долгом читать эту 
пространную газету, сколько раз, как многие дипломаты, сладко засыпал над 
бесконечно длинными и подчас такими скучными ее статьями?! Но несомненно, в мое 
время это была единственная французская газета, освещавшая, правда, по указке 
своих хозяев, но документально не только всю внутреннюю французскую 
политическую жизнь, но и события, происходившие на всем земном шаре. 

Естественно, что в предвоенный период русские дела заняли в этой газете одно из 
первых мест, и это дало мне случай сблизиться с другим будущим нашим 
политическим врагом - Андрэ Тардье. 

Тардье сделал свою блестящую карьеру журналиста на передовицах газеты "Тан" в 
течение тех двух лет, которые отделяли мир от первой империалистической войны. 
Почти каждый раз, как я выходил из кабинета Извольского, я встречался на 
маленькой внутренней лестничке, существующей и поныне, с Тардье. Это был тогда 
дышащий здоровьем, несколько тучный, холеный, безупречно выбритый человек лет 
тридцати пяти - сорока. Я уже знал, что во внутреннем кармане черной ласточки 
он несет на просмотр послу гранки очередной передовицы, а от него надеется 
получить какую-нибудь короткую заметку о событиях в России. Через три-четыре 
часа эта заметка уже будет фигурировать на последней странице газеты, в отделе 
"Дэрниэр нувелль" (последние известия). 

Все читали этот отдел, посвященный последним известиям, раньше других из-за его 
краткости и содержательности и относились к нему с особым доверием. Во главе 
заметки петитом будет напечатано только одно слово "Санкт-Петербург", и никто 
не сможет подозревать, что эти новости переданы не по телеграфу, а в конвертике 
русского посольства в Париже. Французские деньги к тому же печатались с особым 
изяществом на тончайшей бумаге и потому места в конвертах занимали мало. 
Полагаю, однако, что частица русских займов во Франции тоже переводилась