- Простите,- сказал взволнованный старик,- это от полноты славянских чувств. Я 
доктор Массарик, член австрийского рейхстага (при слове "австрийского" меня 
невольно покоробило), и пришел разделить общеславянскую радость. 

Радость, как известно, была непродолжительна. 

Австрийская дипломатия оказалась и на этот раз сильнее русской и сумела 
использовать дележку турецкого наследства, натравив на болгар всех их прежних 
союзников. Началась вторая Балканская война, но она уже ничего не могла 
изменить в том соперничестве, которое породили между австро-германским и 
франко-русским блоком последние месяцы 1912 года. Болтовня на Лондонской 
конференции показала, что голос дипломатов уже недостаточен для разрешения 
европейских проблем. Франция позднее, чем другие страны, но зато с большим 
напряжением воли решила отточить свое оружие. 

* * * 

Главой тех политических и финансовых кругов, которые решили разбудить 
усыпленный продолжительным миром французский народ, явился Пуанкаре. Для 
достижения этой цели надо было возбудить воспоминания 1870 года, освежить 
черный креп, покрывавший по традиции аллегорические статуи Страсбурга и Метца - 
утерянных столиц Эльзаса и Лотарингии. Статуи эти стояли среди других, 
окружавших центральную городскую площадь Конкорд, и, как почти все памятники во 
Франции, изображали женщин. Они так мало привлекали внимание проезжавших, что 
рассеянные парижане могли постепенно забыть про символическое значение черного 
крепа, спускавшегося с голов этих двух статуй. 

С первого же дня, когда Извольский представил меня Пуанкаре как министру 
иностранных дел, последний произвел на меня то впечатление, которое я сохранил 
навсегда. Трудно было себе представить более заурядную наружность, чем та 
которою наградила природа этого будущего вершителя судеб послевоенной Европы. 
"Franais moyen" - средний француз - определение, которое как нельзя более 
подходило к внешности Пуанкаре. 

Небольшого роста, с лысой головой на неподвижной шее, с маленькими щелочками 
для бесцветных и холодных глаз, с красненьким приплюснутым носиком и крошечной 
неопределенного цвета бородкой клинышком - таков был этот невзрачный человек; 
зато, как только он начинал говорить, в скандированной речи и авторитетном тоне 
чувствовалась не то воля, не то упрямство и во всяком случае абсолютная 
самоуверенность и самовлюбленность. Этот блестящий оратор мог быть адвокатом в 
гражданских процессах, но никогда не имел доступа к человеческому сердцу. Он 
являлся полной противоположностью своему сопернику по ораторскому искусству - 
Аристиду Бриану, истинному народному трибуну. Пожалуй, лучшую характеристику 
этим двум своим политическим противникам дал впоследствии полный старческого 
сарказма Клемансо. 

- Войдите в мое положение,- говорил он,- мне приходится считаться с двумя 
людьми, из которых один все знает и ничего не понимает, а другой ничего не 
знает, но зато все понимает! (Под первым он разумел Пуанкаре, под вторым Бриана.
) 

Да, Пуанкаре - это была живая энциклопедия буржуазного государственного права и 
истории своей страны. 

Уроженец Лотарингии, то есть той восточной части Франции, через которую веками 
проходили орды иностранных захватчиков, Пуанкаре впитал с молоком матери 
глубокую ненависть к германской расе, и, когда, соответственно "поправев", 
Пуанкаре заслужил доверие всех без исключения правых парламентских группировок, 
последние стали выдвигать этого всезнающего оратора на министерские посты. 

Одной из причин успехов этого министра являлось отсутствие торопливости, этого 
основного недостатка не только политических, но и многих ученых людей Франции. 

Упрямый лотарингец - Пуанкаре не бросал раз поставленной себе задачи и 
терпеливо ждал благоприятного момента для подготовки всегда витавшего в 
парижском воздухе реванша за 1870 год. 

Эту воинствующую предвоенную политику Пуанкаре, стяжавшую ему прозвище 
Пуанкаре-война (Poincar la querre), его политические враги припоминали ему не 
раз и после мировой войны, как раз в тот момент, когда он собирался вернуться к 
власти. Франция в то время чувствовала себя еще столь усталой от войны, что 
всякое упоминание о ней отталкивало всю нацию от людей, напоминавших ей о 
тяжелых годинах. Вот при каких условиях Пуанкаре вспомнил после 1920 года про 
меня, как про одного из живых свидетелей его деятельности, несмотря на то, что 
в глазах французов я представлялся в ту пору уже "матерым большевиком". 

Связаться со мной Пуанкаре пришлось через одну общую знакомую даму (женщины 
всегда играли во Франции роль удобных политических посредников), которая мне 
сказала: