Милльеран рассвирепел. Грива на голове взъерошилась, лоб насупился, и он сухо 
пробормотал: 

- Пожалуйста, пожалуйста, можете записать. 

- Обещаю вам,- в заключение сказал я, подымаясь со стула,- немедленно запросить 
ответы на поставленные вами вопросы,- и замял разговор в обычных, ни к чему не 
обязывающих дипломатических любезностях. 

Помню, с какой быстротой я домчался до своей канцелярии, чтобы отправить в тот 
же день сперва шифрованную телеграмму, а затем подробный рапорт с точным 
воспроизведением текста разговора. Не думал я тогда, конечно, что через много 
лет прочту этот текст перепечатанным не один раз в различных советских печатных 
органах как доказательство миролюбия России. Исторический ход событий зачастую 
дает новую оценку не только людским делам, но подчас и словам. 

Помимо давления со стороны Милльерана мне еще приходилось выдерживать напор и 
лавировать между представителями непосредственных участников Балканской войны - 
болгарским посланником в Париже Станчевым и сербским посланником Весничем. 

Каждый из них по-своему защищал интересы своей страны, но не только мне, а и 
ученым мужам всего мира не под силу было определить, какие македонские вилайеты 
(округа) населены болгарами, а какие - сербами. Используя популярность в 
Болгарии моего дяди Николая Павловича, Станчев со свойственной этому дипломату 
дерзкой настойчивостью считал, что его мнение, как болгарина, для меня закон, 
что я попросту сам наполовину болгарин, и, конечно, он был отчасти прав, так 
как заложенное с раннего детства чувство симпатии к болгарскому народу не могли 
иссушить никакие политические предательства правителей этого государства. 

Естественно, что в памятный для славян день 26 марта 1913 года Станчев вызвал 
меня к телефону рано утром, чтобы объявить великую радость - взятие союзниками 
Адрианополя. Путь к Царьграду - столице Турции - казался открытым для славян, а 
в моем тогдашнем представлении - косвенным путем и для России. Ни для кого не 
было секретом, что турецкая армия имела германских инструкторов, что на 
нейтралитет проливов, столь строго охранявшийся во все времена Англией, уже 
посягала Германия, пролагавшая себе путь в Малую Азию. "Deutschland ber alles!" 
- уже звучало в ушах всей Европы. Славянский же союз представлялся мне высшим 
достижением русской политики и естественным нашим союзником в европейской войне.
 

С такими мыслями входил я в обычный час в кабинет Извольского, который повел со 
мной немедленно спор: является ли Адрианополь стратегическим ключом для 
Константинополя? 

- Ваш генеральный штаб (именно "ваш", а не "наш") всегда меня в этом убеждал, а 
теперь вот Пуанкаре имеет сведения, что это не так. Никогда нельзя полагаться 
на мнение военных авторитетов,- раздраженно закончил Извольский. 

(Русская дипломатия больше всего боялась, что вопрос владения проливами 
разрешится без ее участия.) 

На мое счастье, этот неприятный разговор был прерван телефонным звонком. 

- Ах, это вы, Станчев... Я ничего против не имею. Посольская церковь открыта 
для всех... Да, но это я не могу... вы поймите - душой я с вами, но наш 
нейтралитет... Ах, граф Игнатьев, вот он как раз сидит у меня... Хорошо, я ему 
передам... да, да, непременно. 

- Этот надоедливый Станчев хочет устроить торжественный благодарственный 
молебен по случаю одержания победы, и я обещал вас просить заехать к нам в 
церковь. Только так, знаете, в пиджаке, а то прочитают в газетах, выйдет 
неприятность,- раздраженно объяснял мне посол. 

- В пиджаке или в мундире - меня все равно заметят,- доказывал я. 

Когда на следующий день, вздев парадную форму, я вошел в посольскую церковь на 
рю Дарю, союзные посольства, тоже в мундирах и регалиях, уже были построены и 
не начинали церковной службы, дожидаясь меня. На правом фланге стоял Станчев, 
рядом с ним Веснич, затем румынский посланник Лаховари и, наконец, греческое 
посольство. Из алтаря вышел настоятель церкви протоиерей Смирнов и, обратившись 
к толпе молящихся, состоявших из смуглых брюнетов обитателей балканских стран, 
заявил, что по желанию представителей союзных государств он предлагает прежде 
всего провозгласить вечную память русским воинам, павшим за освобождение славян 
в 1877 году. 

"Хорошо, что я здесь,- подумал я,- раз уж пошел на риск скандала с Извольским, 
надо идти до конца",- и по настоянию посланников двинулся первым к кресту после 
молебствия. Обернулся и попал в объятия незнакомого господина с седеющей 
бородой.