Зимний спорт составлял неотъемлемую часть всей общественной жизни Норвегии - 
лыжники, поставившие рекорд по прыжкам, пользовались такой же известностью, как 
тенора в Италии или тореадоры в Испании. Ежегодно состязания для окончательного 
установления рекорда по прыжкам на лыжах представляли большое событие в жизни 
страны. Никакой мороз, никакая метель не могли отменить этого торжества. Толпы 
народа собирались в окрестностях столицы, где в глубокой лесной долине 
строилась небольшая ложа, сбитая из досок. В ней-то и запирались люди в 
элегантных шубах и цилиндрах на голове - дипломатический корпус, или, как мы 
его сами называли, "зверинец". Где-то рядом, в еще меньшей ложе, стоял король с 
королевой, а с другой стороны снежной дорожки, на которую должны были 
вспрыгивать лыжники, задувал ужасные марши крошечный духовой оркестр. Совсем 
как в Питере на Фонтанке, на Семеновском катке. Влево, на высочайшей горе, 
вершины которой снизу не было видно, то и дело показывались человеческие фигуры,
 отрывавшиеся от земли и летевшие по воздуху, описывая чуть ли не дугу. 
Приземляясь, эти фигуры то падали, зарываясь в снег, то, под гром аплодисментов 
окружавшей долину толпы, заканчивали прыжок красивым заворотом на лыжах. 
Оркестр играл туш. Часы шли, люди продолжали летать в воздухе, было скучно, а 
главное, очень холодно. Все анекдоты между дипломатами были давным-давно 
рассказаны, но они продолжали стоять, исполняя служебный долг. 

С наступлением лета в эту же страну наезжали любители белых ночей и полярного 
солнца, среди которых прибывал на своей яхте "Гогенцоллерн" верный посетитель 
норвежских фиордов - сам германский император Вильгельм. От этого распорядка в 
своем отдыхе Вильгельм не считал себя вправе отказываться даже в трагические 
минуты начала первой мировой войны. 

Дипломатический мир в летнее время от спортивных обязательств был освобожден, 
но с закрытием единственного в столице театра дипломатам оставалось только, 
смешавшись с толпой всех возрастов, в виде развлечения добираться до зеленых 
народных театров, в те же долины, в которых они мерзли зимой. Большинство 
дипломатов смотрело, впрочем, на Норвегию как на место отдыха от европейской 
суеты, а сама страна и население казались для них странными и даже непонятными. 


- Объясните,- обратился как-то к одной норвежке вновь назначенный в Скандинавию 
мой французский коллега,- отчего в вашей стране птицы не поют? 

Стояла поздняя осень, и наша собеседница обиделась, не желая даже объяснить, 
что птицы в это время года уже улетели в теплые края. 

- А почему коровы у вас комолые? Это так некрасиво,- не унимался мой француз. 

Пришлось заступиться за норвежских коров. Французы, впрочем, казались самыми 
несчастными из всех дипломатов: они никак не могли отрешиться от обычаев своей 
родины. 

Желая услужить своему новому французскому коллеге, не понимавшему ни слова 
по-норвежски, я раздобыл для него истинный клад: молодого лейтенанта, 
окончившего Сен-Сирскую школу в Версале и к тому же сына единственного в 
Норвегии генерала (все остальные старшие чины имели звание не выше полковника). 
Свидание я устроил в местном "Тиволи", столь же демократическом, но еще более 
скромном, чем в Копенгагене. Лейтенант мой чувствовал себя на седьмом небе, 
имея возможность похвастаться своим французским языком, и в конце вечера 
пригласил нас от чистого восторженного сердца в дом своего отца. Мой коллега 
запротестовал, ссылаясь на усталость, и мне с трудом удалось его увлечь за 
собой. Генерал с семьей оказался в отсутствии, и лейтенант, усадив нас в его 
кабинете, побежал разыскивать достойное своих высоких гостей угощение. 

- Слушайте,- сказал я своему бывшему союзнику,- когда лейтенант вернется, 
заведите с ним разговор про организацию обороны шхерных районов, и в 
особенности Нарвика. Мне, как русскому, неудобно его об этом расспрашивать. 

Французский коллега обещал, но тут же чуть не провалил всего дела. Лейтенант 
вернулся с драгоценной, запыленной от времени бутылкой тяжелого бургонского 
вина. 

- Как после полуночи пить подобное вино! - воскликнул француз.- Нет, это 
святотатство! Уже поздно, нам надо ехать домой. 

Не помню, ущипнул ли я "союзника" или просто так на него взглянул, что он 
сдался, глотнул, поморщившись, вина и завел желанную для меня беседу. Норвежцы, 
несмотря на препирательство рыболовов трески, не видели в России своего врага, 
тем более что все помыслы их были направлены в ту пору к обороне против Швеции: 
они праздновали еще медовый месяц своего освобождения от ненавистной для них 
унии с этой страной. 

- Наша армия слабее шведской,- говорили мне не раз норвежские генштабисты,- но 
разве шведы могут с нами сравниться и по стрельбе, и по яростному штыковому 
удару нашей пехоты.