главный датский остров. С этого небольшого опыта начались мои постоянные 
странствования по балтийским волнам. Плохой я от природы моряк, и потому-то, 
верно, начальство и послало меня в эти столицы, отделенные от родной земли 
водным простором. 

После знакомых мне уже европейских столиц Копенгаген произвел на меня в первую 
минуту впечатление скромной провинции. Одна из центральных улиц, на которой 
находились все лучшие магазины, оказалась не шире московского переулка. 
Автомобили и извозчики двигались по ней медленно, а многочисленные 
велосипедисты вели в руках свои машины. Первым из бросившихся в глаза магазинов 
явилась знаменитая Датская королевская фарфоровая мануфактура; высунувшись из 
окна автомобиля, жена сразу загляделась на выставленных в витрине перламутровых 
собачек, серых кошек и зеленых лягушек. Ни одного собственного экипажа, ни 
одного яркого дамского туалета, ни одного кафе, ни одного ресторана. Вся 
городская жизнь сосредоточена на двух-трех центральных улицах со старинными 
мрачными, обветшалыми домами, и дипломаты были вынуждены довольствоваться 
большой гостиницей "Отель д'Англетер". Там, в пустынном в обычное время зале с 
четырьмя пальмами, носившем громкое название "Пальмехавен", постоянно можно 
было встретить скучающих коллег, примирившихся на время со своей невеселой 
судьбой. 

"В какую глушь ты меня завез",- прочел я в глазах молодой жены, избалованной 
петербургской барышни. 

Никто, впрочем, не передал более оригинально первого впечатления от этого 
старинного мирного города, чем недалекий до наивности генерал-адъютант князь 
Белосельский-Белозерский. Он в свое время был послан представителем царя на 
похороны старого датского короля Христиана и, вернувшись в Петербург, 
рассказывал, что самым веселым оказался самый день похорон. Играла музыка, было 
много народу, а Копенгаген по случаю печального торжества был расцвечен флагами,
 которые сами по себе действительно очень приветливы: широкий белый крест на 
красном фоне. 

Культ национальных флагов во всех трех скандинавских странах непонятен 
иностранцам. У одних флаги вызывают снисходительную улыбку: "Тешьтесь-де, 
бедные маленькие островитяне, вашими национальными цветами", а других спустя 
некоторой время флаги начинают попросту раздражать. В любом ресторанчике Швеции 
- бумажный голубой флажок с желтым крестом, на каждом вокзале в Норвегии - 
красный флаг с синим крестом. Так и остались на всю жизнь в памяти эти страны, 
как будто окрашенные в соответствующие цвета своих национальных флагов. 
Приглядевшись, замечаешь, однако, что за этой видимостью скрываются глубокие до 
болезненности национальные патриотические чувства, с которыми дипломатам 
континентальных государств надо особенно считаться. Самая невинная критика 
существующих порядков, вполне допустимая в Париже, Лондоне или Берлине, может 
нанести тяжелую рану самолюбию датчанина, шведа или норвежца, и наоборот, 
всякая похвала принимается с чувством гордости за свою страну. Это я 
почувствовал в первую же минуту в Копенгагене, когда носильщик внес чемоданы в 
наш номер "Отеля д'Англетер". Окна выходили на небольшую площадь с крохотным 
сквером, которая в эту минуту огласилась военным маршем. Носильщик сейчас же 
бросился к окну и на ломаном немецком языке стал выражать свой восторг от 
происходившего на площади. Впереди шел оркестр из пятидесяти музыкантов, а за 
ним в исторических высоких медвежьих шапках шагало человек десять 
солдат-марионеток, окруженных восторженной толпой зевак. Даже уличные 
продавщицы бананов (недаром же это был приморский город) побросали по этому 
случаю свои тележки. 

Дворцовый караул, смена которого происходила ровно в полдень, представлял 
важное ежедневное уличное развлечение: оркестр после смены караулов давал 
концерт на площади, окруженной четырьмя древними дворцами эпохи Людовика XIV с 
громадными окнами, застекленными мелкими квадратиками. Дворцы давно стояли 
пустыми, и королевская семья из экономии ютилась в мансардах и небольших 
пристройках, а один из дворцов оживал только раз в год, в день бала. 

Поднявшись с женой по слабо освещенной лестнице, мы, предшествуемые лакеем в 
полинялом красном фраке, стали продвигаться среди толпы, переполнившей 
спозаранку небольшие старинные залы дворца. Приглашенные, показавшиеся мне 
купцами 2-й гильдии, одетые в черные плохо пригнанные фраки, почтительно перед 
нами расступались, а их седые супруги и белокурые дочки в старомодных платьях 
таращили глаза на парижский туалет и брильянты моей жены. Ни военных, ни 
чиновничьих мундиров не было видно. Наконец в последнем узком длинном зале мы 
нашли "своих", то есть членов дипломатического корпуса в расшитых золотом 
фраках и мундирах. (Форменной одежды не носили одни американцы.) К кучке 
иностранцев позволяли себе подходить только два-три старца, камергеры в вынутых 
из нафталина красных фраках и пять-шесть гвардейских офицеров в светло-голубых 
доломанах с серебряными бранденбургами. Это были те смельчаки, которые могли 
объясняться на ломаном французском языке. С остальными приглашенными у 
дипломатов общего языка не находилось. 

Противоположная часть зала была заполнена такими же скромными и уже немолодыми 
людьми, как и другие залы,- это были члены ригсдага, а у дверей во внутренний