не разделял такие взгляды. Его ошибка лишь в том, что  он  не  вник  в  суть
письма и послал его на заключение. "Я должен был не рассылать это письмо,  -
сказал Подгорный, - а обсудить его в Президиуме, без  требования  заключения
ведомств".
   Устинов выступил в таком же духе. Косыгин и Брежнев, осуждая это  письмо,
выступали более умеренно. Брежнев сказал, что сомневается, надо ли  созывать
Пленум ЦК КП Украины. Он высказался за то, чтобы  было  принято  решение  ЦК
КПСС  по  этому  вопросу  и  предложил  подготовить  проект  такого  решения
Секретариату ЦК.
   21 октября 1965 г. Президиум ЦК КПСС принял следующее решение:

   "О записке первого секретаря ЦК КП Украины т. Шелеста П.Е.
   от 2 августа 1965 г.
   Президиум ЦК КПСС считает, что предложение т. Шелеста П. Е., изложенное в
его  записке  об  организации  непосредственных  внешнеэкономических  связей
Украины  с  зарубежными  странами,  является  неправильным   и   политически
ошибочным.
   Президиум ЦК отклоняет это предложение.
   Принять к сведению заявление т. Шелеста  П.Е.  о  том,  что  он  признает
неправильным внесенное им предложение и осуждает его.
   Ограничиться обсуждением этого вопроса на Президиуме ЦК".

   Кроме низкого  политического  уровня  и  явного  налета  великодержавного
шовинизма, как я потом понял, за этими резкими  выступлениями  скрывалось  и
другое: борьба группы Шелепина, которую кое-кто называл  "группой  молодых",
против Брежнева и его окружения. Как  известно,  это  окружение  состояло  в
основном либо из украинцев, либо из людей много лет живших на  Украине.  Сам
Брежнев там родился и работал почти все  время  до  Москвы.  Мне  не  только
претила такая явная и  агрессивная  борьба  за  власть,  но  и  было  крайне
неприятно слышать такие шовинистические выступления на Президиуме ЦК. Я  был
лучшего мнения о Шелепине. Я считал, что он умнее Брежнева, больше работает,
больше понимает. Но после такого эпизода я подумал, что одна группировка  не
лучше другой.
   Это опять вернуло меня к мыслям  об  отставке,  которые  появились  после
октября  1964  г.  и  все  время  не  давали  мне   покоя.   Примитивизм   и
безответственность команды Брежнева и других в Президиуме  ЦК  мне  претили.
Мое мнение мало что могло изменить, так как они все спелись между собой,  но
я не намеревался быть с этой командой в  любом  случае.  Работать,  не  имея
возможности влиять на решения и события, оставаться, только чтобы числиться,
я не умел и не  собирался.  Правда,  трудно  было,  работая  всю  жизнь,  не
считаясь со временем и силами, остаться без дела,  но  я  уже  начал  писать
воспоминания, и это новое дело меня увлекло. В ноябре  1965  г.,  когда  мне
исполнялось 70 лет, я  выступил  перед  сессией  Верховного  Совета  СССР  с
просьбой об отставке.  Просьба  была  удовлетворена.  Думаю,  сделал  я  это
вовремя.
   Серость и цинизм, низкий политический уровень большинства Президиума ЦК и
секретарей ЦК делали для  меня  бессмысленным  продолжение  работы  в  такой
команде. Я им тоже уже казался, скорее всего, "инородным  телом"  и  был  не
нужен. Сам Брежнев оказался человеком без своего мнения. Помню, как Суслов и
его чиновники из Отдела пропаганды ЦК начали "дело Даниэля и Синявского".
   Это  дело  очень  походило  на  позорную  войну  Хрущева  против   Бориса
Пастернака. Тогда тоже со страниц газет не сходила площадная ругань в  адрес
поэта, которая уронила во всем мире  престиж  нашей  партии  и  государства.
Находясь в США в январе 1959 г., я мог убедиться,  как  ловко  антисоветская
пропаганда использовала эту историю. И было бы  глупо  ее  не  использовать.
Хрущев  удивительно  умел  настроить  против  себя  интеллигенцию.  Так  что
настоящий вред я вижу не столько в шумихе за рубежом,  сколько  в  том,  что
вбивался клин между интеллигенцией и партией у нас в стране. Когда-то Сталин
сделал  это  массовыми  арестами  и   другими   преследованиями   творческой
интеллигенции. Например, разносом Шостаковича и Хачатуряна за их музыку -  а
что он в ней понимал? Или Зощенко и Ахматовой?
   Хрущев, как ни странно, пошел по его стопам. Он даже прямо  говорил,  что
линия Сталина в искусстве и литературе была правильной. Не аресты,  конечно,
он имел в виду, а проработки то одних, то других по выбору Отдела пропаганды
ЦК.  И  здесь  проявилась  его  непоследовательность:  разрешил   публикацию
Солженицына - что было правильно, и преследовал молодых  поэтов,  получивших
большую популярность. Я лично знал Евтушенко, и он мне  понравился.  Впервые
мы близко узнали друг друга на Кубе в 1962 г. Талантливый, умный человек,  с
чувством ответственности за все, что происходит. В этом  ведь  вся  традиция
русской литературы ХIХ и начала XX в., еще до Советской власти. Потом кто-то
натравил Хрущева на художников, видимо, Ильичев с Сусловым. Я  был  на  Кубе
тогда, поэтому не знаю предыстории, но Хрущева легко было настроить при  его
недоверии к интеллигенции: сказывалась его неинтеллигентность  и  отсутствие
образования. Одна история с выставкой в Манеже в 1962 г., чего стоила!
   Я тогда только что прилетел с Кубы, прямо из аэропорта поехал на кладбище
к могиле Ашхен с цветами, взятыми с собой из-за океана.  Я  был  подавлен  и
утомлен перелетом после 25 дней трудных переговоров в  Нью-Йорке,  Гаване  и
Вашингтоне. Нехотя я пошел с Хрущевым и с другими членами  Президиума  ЦК  в
Манеж. И уж лучше бы  не  ходил.  Пришлось  присутствовать  при  безобразных
сценах,  которые  Хрущев  устраивал  там.  Еще  были  встречи  с  творческой