кризиса показали, что если мы потеряли на  падении  цен  экспортных  товаров
известную сумму, то зато выиграли на том же падении цен  импортных  товаров,
которые идут к нам по линии мирового рынка. Даже с точки зрения материальных
потерь выходим из этого кризиса фактически "так на так", как будто его и  не
было, и поскольку валютная касса у нас единая, потери  экспорта  покрываются
импортом, баланс почти не меняется, а иногда меняется к выгоде.
   Я был доволен, что пленум очень хорошо принял мое выступление. И Троцкий,
который любил давать реплики, сидел как будто прибитый  и  не  находил,  что
сказать. Надо признаться, я был доволен самим собой в стычке  с  Троцким  по
этому вопросу. Сталин сидел, слушал, реплик не подавал.
   После 15 - 20 ораторов - оппозиционеров и наших сторонников, -  когда  со
стороны  оппозиции  были   исчерпаны   все   аргументы   и   высказаны   все
контраргументы со стороны ЦК, взял слово Сталин.  Спокойно,  методично,  без
ораторских  приемов  стал  подводить  итоги  прениям,   опровергая   главные
положения оппозиции, без ругани, без  нападок,  но  с  твердой,  объективной
оценкой. Оппозиция выглядела глупо.
   Для заключительного слова у меня было мало времени, но мне было  легко  -
так много сделал Сталин. Было  приятно  видеть,  как  Генеральный  секретарь
партии начал  бой  с  оппозицией:  выпустил  на  поле  боя  сначала  в  лице
докладчика не главную силу, дал возможность сторонникам линии ЦК вступить  в
драку с оппозицией, а когда все карты оппозиции  были  раскрыты  и  частично
биты, он сам стал их добивать со спокойствием  и  достоинством,  не  в  тоне
обострения, а, наоборот, успокоения.
   Поведение Сталина на этом пленуме говорило в его пользу. С одной стороны,
он, предоставляя возможность выступить не руководящим работникам ЦК, а,  так
сказать,  работникам  "среднего  калибра",  давал  нам  возможность  учиться
принимать удары на себя, наносить контрудары,  учиться  полемике.  С  другой
стороны, это облегчало выявление главных  доводов  противников  в  спорах  с
ними, что помогало ему наносить завершающие удары. А главное то, что в  этой
роли  Сталин  выглядел  скромным,  подтянутым,  не  задиристым,  а  как   бы
обороняющимся.
   До этого были случаи, когда он вел себя не так, как здесь,  и,  по-моему,
неправильно, например, в связи с брошюрой Зиновьева. Тогда он изменил своему
умению владеть собой и правильной тактике борьбы с оппозицией. Но  в  целом,
за этими изъятиями, создавалось впечатление, что борьба с оппозицией ведется
правильно с точки зрения партийных норм.
   Сегодняшнему  читателю,  видимо,  надо  дать  некоторые   разъяснения   о
тогдашней внутрипартийной жизни, о дискуссиях, оппозиционных течениях и т.д.
Прежде всего надо помнить, что дискуссии эти были  именно  внутрипартийными,
т.е. велись споры между единомышленниками в главном  -  т.е.  между  людьми,
являвшимися коммунистами, целью которых было строительство нового  общества.
Конечно, порой некоторых так "заносило", как, например, Троцкого, что личные
амбиции на непогрешимость и правоту всегда и во всем  в  силу  самой  логики
борьбы  переходили  грань  допустимого,  проявляли   неподчинение   решениям
большинства, т.е. нарушали устав партии. Думаю, что  в  отношении  некоторых
других руководителей, включая Сталина, также можно сказать,  что  к  идейной
борьбе примешивался личный фактор, соперничество за  престиж  и  руководящие
позиции в партии. Но для громадного большинства других  членов  партии  было
ясно одно - в трудных условиях  первых  лет  существования  первого  в  мире
социалистического государства опасность раскола  партии  означала  опасность
гибели революционных завоеваний. Вместе с тем можно понять, что многие члены
партии, не имея готовых рецептов строительства  социалистического  общества,
не видели в дискуссиях ничего удивительного, с жаром в них участвовали. Я бы
даже сказал, что в ходе дискуссий рос теоретический и  политический  уровень
коммунистов,  ибо  они  заставляли  окунаться  в  марксистскую   литературу,
сравнивать тезисы различных лидеров течений и т.д. Кстати, и Ленин вовсе  не
был противником дискуссий. Он вовсе  не  считал  криминалом  (в  отличие  от
Сталина в 30-е годы), а наоборот, нормальным  явлением  расхождение  чьих-то
мнений со своими собственными. Убеждать, доказывать, аргументировать  -  это
он делал. Но преследовать за иные взгляды на ход общего дела - это ему  и  в
голову не приходило. Другое дело, что  для  большинства  из  нас,  не  очень
подкованных или не  ставших  корифеями  в  идеологии,  мнение  Ленина  часто
становилось правильным уже по той причине, что оно - ленинское. Но даже  при
этом, если по отдельным вопросам мы  считали  себя  подкованными,  то  могли
поспорить и с Лениным. И никто не видел в этом ничего странного.
   Увлечение дискуссиями иногда доходило,  правда,  до  курьезов.  Например,
как-то я узнал, что мой большой друг по Баку Бесо  Ломинадзе,  работавший  в
Орле секретарем губкома, занял в  ходе  дискуссии,  прошедшей  там,  позиции
Троцкого. При первой же встрече я с недоумением спросил  его  -  неужели  он
стал сторонником Троцкого? Бесо объяснил: "Да нет же! Просто у нас  не  было
никаких дискуссий. Вот мы и подумали с председателем губкома -  а  что  если
организовать дискуссию? А то  в  других  городах  идет  бурная  жизнь,  люди
спорят, а у нас затишье. Распределили роли: я буду защищать тезисы Троцкого,
а он их оспаривать!" Я попенял Бесо за мальчишество. И правду  сказать,  был
он очень молод, как многие из нас.
   Несколько позже, уже в 1928 г., меня поразил такой  разговор.  Не  только
меня, но и Орджоникидзе и Кирова. Мы  были  вечером  на  даче  у  Сталина  в
Зубалово, ужинали. Ночью возвращались обратно в город. Машина была открытая.
Сталин сидел рядом с шофером, а мы с Серго и Кировым сзади на одном сиденье.
   Вдруг ни с того ни с сего в присутствии шофера Сталин  говорит:  "Вот  вы