| |
Через много лет, когда Василий Павлович рассказывал мне об этом телефонном
разговоре, я спросил:
– Как бы развивались события дальше, если бы Королев не умер?
– Его бы сняли через несколько месяцев... Устинов и Афанасьев создавали
невыносимую обстановку для работы...
Мишина он тогда уговорил. Себя уговорить было труднее. Нина Ивановна
вспоминала:
– Сергей Павлович иногда приходил с работы предельно издерганный. Все его
раздражало, даже что домашние шлепанцы не так стоят. Но отходил довольно быстро.
А в последние годы, возвращаясь с каких-то совещаний, был уже не столько
раздражен, сколько измучен и говорил в запале:
– Я не могу так работать. Ты понимаешь, я так больше работать не могу! Я уйду!
– Куда ты уйдешь, Сережа?
– В Академию...
– Но ты не усидишь в кабинете без своих железок...
– Да, ты права...
Иногда он звонил домой и говорил:
– Я сейчас пойду пройдусь по цехам, что-то нервишки разошлись...
«Вот доживу до шестидесяти лет и все! Ни дня больше тут не останусь, уйду
цветочки сажать», – эта фраза Королева, сказанная за месяц до смерти,
запомнилась ветерану ОКБ Вахтангу Дмитриевичу Вачнадзе именно потому, что это
было совершенно не королевская фраза, не из его лексикона...
И все печали в эти месяцы словно наслаиваются друг на друга. Весь 1965 год
тянется горестная траурная цепочка. В самом начале января – похороны Андрея
Владимировича Лебединского, замечательного ученого, первого директора недавно
организованного Института медико-биологических проблем, о необходимости
создания которого Королев писал еще в 1960 году. В январе же в автомобильной
катастрофе погибает Иван Васильевич Попков – один из любимцев Королева,
талантливый энергичный молодой человек, которому он поручил морскую ракетную
тематику. Летом тяжело умирает ослепший Георгий Максимович Шубников – главный
строитель космодрома. В декабре – самая тяжелая потеря: Леонид Воскресенский.
Ощущение осени жизни, с древа которой облетают листья.
Королев впервые начинает замечать, что собственные невзгоды и чужая смерть
отнимают у него силы, которые он уже не может вернуть. В его письмах к Нине
Ивановне все чаще и чаще мелькают грустные строчки – жалобы на здоровье: «Я
очень стараюсь сдерживаться, т.к. основа моей всей усталости – это нервная
система». «...Как-то необычно сильно утомился... В дни наших неприятностей
особенно тяжело и трудно, иногда побаливает сердечко и я исправно и в больших
довольно дозах принимаю валидол». «Одно могу сказать: стал очень сильно и
заметно уставать». «Стараюсь беречь силы, отдыхать и сохранять спокойствие, но
устаю как-то совершено необычно сильно». Из предпоследнего письма жене: «...Все
время в каком-то состоянии утомления и напряжения... Мне нельзя и виду показать,
что я волнуюсь. И я держусь изо всех сил».
Королева угнетает и надвигающаяся на него глухота. Наверное, это расплата за
«победные громы Байконура», как сам я когда-то писал в газете. «Я обнаружил,
что когда волнуюсь, то еще больше глохну и плохо, совсем плохо стал слышать», –
пишет он в одном из писем. Уже когда Сергей Павлович лег на роковую операцию, в
больнице установили, какие частоты он слышит хуже, и врач Эфрусси прописал ему
слуховой аппаратик. Когда Нина Ивановна приехала к нему, он решил аппаратик
опробовать.
– Ты отойди вон к той стене и говори мне одну и ту же фразу, а я скажу, когда
перестану слышать, – сказал он жене.
– Ишь, какой ты хитрый, я разные буду фразы говорить, – засмеялась Нина
Ивановна.
– Ну хорошо, давай...
К опыту Сергей Павлович отнесся очень серьезно, сидел сосредоточенный, очень
внимательный.
Аппаратик купили, но он мало им пользовался. На белом пластике ушного вкладыша
остался чуть заметный желтый след – сера из уха Сергея Павловича.
|
|
