действительно придется сделать, что это не блажь и, потратив десятки тысяч 
рублей, он сэкономит стране миллионы.

Молодого инженера тем временем заинтересовала стрельба при качке. Нужна была 
система, как бы «отключающая» оружие от качки. Одна такая система той же фирмы 
«Сперри» существовала, но Кузнецов понял, что она недоделанная, а главное – 
решил, как можно ее усовершенствовать.

– А сделать сможешь? – спросил директор завода.

– Смогу.

– Что надо?

– Два конструктора, три механика, лаборант и кормежка... Им выделили комнату на 
заводе, поставили кровати, кормили хорошо, в цеху был душ... Через три месяца, 
в канун 22-й годовщины Октября, система была установлена на пушках главного 
калибра крейсера «Киров». Через три года, уже во время войны, «за повышение 
эффективности стрельбы корабельной артиллерии» Кузнецов был удостоен Сталинской 
премии, первой из четырех, не считая Ленинской.

Но это было уже в 42-м, а в 40-м Кузнецова вызвал в Москву нарком черной 
металлургии Тевосян. До этого он недолго был наркомом судостроения и запомнил 
Виктора Ивановича. Долго уговаривал перебираться в Москву. Кузнецов не 
соглашался.

– Ладно, поехали, – раздраженно сказал Тевосян.

Приехали к Молотову, и все началось сначала.

– Я не хочу уезжать из Ленинграда, – уперся Кузнецов. – У меня интересная и 
нужная работа...

– А мне вы нужны в Москве, и меня не интересует ваша интересная работа! – 
выкрикнул Молотов и так стукнул кулаком по столу, что дернулось пенсне.

– А меня интересует, – со спокойной дерзостью сказал Кузнецов. Так и расстались,
 вроде бы каждый при своем мнении. Кузнецов вернулся в Ленинград, быстро уехал 
в Кронштадт, оттуда – на крейсер: решил отсидеться, авось о нем забудут. 
Директор завода вытащил его буквально из моря и сказал строго:

– Пойми, если не поедешь в Москву сам, поедешь со «свечками»...

В московском научно-исследовательском институте проработал он менее полугода. 
Снова вызвали в Наркомат, на этот раз внешней торговли и сказали:

– Поедете в Германию принимать крейсер.

С огромным трудом (рост!) подобрали ему костюм, плащ и шляпу, которую он 
никогда до этого не носил и чувствовал себя в ней нелепо. Поздней осенью 1940 
года Кузнецов приехал в Берлин.

Немцы строили для нас крейсер за пшеницу и нефть. Кузнецов должен был принимать 
приборы управления прожекторами, стрельбой пушек и торпед. Приходилось много 
ездить по всей стране, по разным фирмам и заводам. Везде говорили о 
сотрудничестве. Предлагали купить башни и пушки для новых линкоров «Страна 
Советов» и «Советский Союз». Линкоры эти не были достроены, а крейсер, после 
установки на нем башен главного калибра, по счастью, решили отправить 
достраиваться на Балтийский завод. (Во время войны крейсер «Петропавловск» был 
атакован фашистской авиацией, когда шел по морскому каналу между Кронштадтом и 
Невой. Он выбросился на мель и, неподвижный, продолжал воевать.)

Англичане довольно часто бомбили Берлин. Кузнецов в бомбоубежище не ходил; 
открывал окно, клал на подоконник матрац, ложился и, вооружившись биноклем, 
смотрел, что делается в небе. У фашистов было много прожекторов, а зенитчики 
стреляли из рук вон плохо. Иногда англичане, как потом выяснилось, сбрасывали 
со своих бомбардировщиков горящие корзины с какой-то дымящей гадостью, и 
прожектористы, оставляя самолеты, начинали высвечивать этот дым. Ни одного 
сбитого английского самолета Кузнецов не видел.

В начале июня 1941 года в посольстве приказали уничтожить переписку и залить 
тушью наши резолюции на немецких документах: там встречались труднопереводимые 
слова, которые могли обидеть лично фюрера и рейх в целом. В субботу в 
торгпредстве, как всегда, должны были показывать кино, но перед фильмом вдруг 
объявили лекцию военного атташе. Он рассказал о том, что немцы упрекают нас в 
концентрации войск на границе, но на самом деле это не так, и вообще думать о 
войне не следует. После лекции Кузнецов вернулся в свой пансион и уснул.

В воскресенье фрау обычно сама приносила кофе, и, когда утром она окликнула его,
 он привычно распахнул дверь. На пороге стояли три незнакомых человека.