| |
Исторический уже термин «индустриализация», звучащий абстрактно для нынешних
школьников, для Кузнецова – годы юности. В Боровичах поднимался огромный, один
из крупнейших в Европе, керамический комбинат, который выпускал огнеупоры для
металлургии и облицовку, стойкую к язвам химии. Виктор пришел на комбинат
помощником монтера, когда ему не было восемнадцати. Их мастерская обслуживала
семь заводов комбината, и на каждом стояли разные машины – и русские, и
немецкие, и английские. Инструкции по эксплуатации надо было сочинять в уме.
– Вы даже не можете себе представить меру нашей бедности в те годы, – вспоминал
Виктор Иванович. – Ни проводов, ни гвоздей, ни инструмента не было. Мы сами
делали молотки, отвертки, зубила. Потом откуда-то привезли замечательные
шведские плоскогубцы, на всю жизнь их запомнил... Монтеры наши имели
образование 3-4 класса. Я после школы считался корифеем, меня выбрали
бригадиром, даже поручили рассчитать трансформаторную подстанцию. И рассчитал!
И она работала! Но потом нам прислали парнишку-техника, и я понял, что ничего
не знаю, что надо учиться...
В 1933 году Виктор Кузнецов поступил в Ленинградский индустриальный институт
(ко времени окончания он превратился в Политехнический) на специальность
«Котлы» – вряд ли есть область техники, более удаленная от космонавтики, чем
эта, – и никогда не увидели бы мы Кузнецова в Совете главных конструкторов,
если бы на втором курсе не наткнулся он на объявление об организации на
инженерно-физическом факультете новой группы «Расчет и конструкция летательных
аппаратов». И он решился...
Факультет был замечательный, благо декан – сам академик Абрам Федорович Иоффе.
Кузнецову читали лекции выдающиеся советские механики Лев Герасимович
Лойцянский и Евгений Леопольдович Николаи, да и слушатели, как потом выяснилось,
тоже были выдающимися. В одной группе с дважды Героем Социалистического Труда,
академиком Виктором Ивановичем Кузнецовым учились, например. Герой
Социалистического Труда, академик, будущий знаменитый атомщик и директор
Лаборатории ядерных реакций Объединенного института ядерных исследований в
Дубне Георгий Николаевич Флеров, и трижды Герой Социалистического Труда,
член-корреспондент АН СССР Николай Леонидович Духов – конструктор тяжелых
танков и атомного оружия. Шесть Золотых Звезд на трех студентов одной группы –
не так уж плохо, но как далеко еще было до этих звезд...
Преддипломную практику Кузнецов проходил на приборостроительном заводе в
Ленинграде, и всем там он понравился. Поэтому, когда распределили его в отдел
главного механика Ижевского мотоциклетного завода, прибористы решили этого
толкового паренька перехватить. И перехватили. Приказ оформлял какой-то шутник,
в приказе значилось: «В связи с высоким ростом установить оклад старшего
инженера...»
Нам нужен был сильный флот. А флоту нужны были хорошие приборы. Приборов не
было. КБ и завод работали без выходных дней. Там первый раз Кузнецов увидел
гирокомпасы. Ими он и занялся.
Консультантом КБ был великий корабел Алексей Николаевич Крылов. Человек
отважный и в трудах, и в жизни, он и в страшном 1937-м ничего не боялся. Когда
секретчики донимали его анкетами типа: «Служили ли в царской армии...», он
размашисто писал поперек листа: «Полный адмирал флота Его императорского
величества государя императора Николая Александровича!»
Первые научные труды Крылова относились как раз к компасному делу, это была его
«юношеская любовь».
– Компас – инструментик малый, – говорил Крылов, – но если бы его не было,
Америка не была бы открыта...
Кузнецов ставил перед Крыловым задачи, решения которых ему еще были не по зубам.
Крылов записывал и уходил домой. Через несколько дней приходил с ученической
тетрадкой, в которой было решение. Синусы и тангенсы вычислял сам, потому что
не доверял печатным таблицам...
Постепенно с гирокомпасами в КБ разобрались. Но одно дело – понять, другое –
сделать. В мире было только две фирмы, которые производили гирокомпасы: в
Нью-Йорке – «Сперри» и в Киле – «Аншюц». И американцы, и немцы заламывали за
гирокомпасы бешеные деньги: один комплект стоил 200 тысяч долларов, при том что
вполне приличный сухогруз – 60 тысяч. Ни Англия, ни Франция, ни Япония тоже не
могли наладить это тонкое производство. Мы пробовали объединиться с французами
и быстро поняли, что их опытные образцы никудышные. Делать было нечего,
приходилось покупать: у американцев – для подлодок, у немцев – для надводных
кораблей. Покупать и работать в бешеном темпе, чтобы избавиться от этой
зависимости. Перед началом войны задача оснащения нашего флота гирокомпасами
отечественного производства была решена. Уже тогда Кузнецов понял, насколько
деликатная, хрупкая и капризная штука – производство этих приборов, и когда
через много лет специалисты с микроскопами и спектрометрами докладывали ему,
что в цехах его производства нужен внутренний избыточный наддув и стены должны
быть из мрамора, потому что мрамор не держит пыль, он знал, что все это
|
|
