| |
Оказывается, что огромный космос не просто пустое пространство, а океан
пространства, густо насыщенный всякими ионоветрами, корпускулярными потоками и
сложными излучениями, и причудливой формы магнитными полями. Как мало еще мы
обо всем этом знаем! Вот и опасаемся, и ждем, когда же наших ребят послать...
Не знаю, как отошлю это письмо, т.к. вроде самолета сегодня нет, но не могу
тебе, мой друженька, не написать и не излить свою душу...»
«Излить душу»! Какое замечательное признание! Весь космодром бьет колотун из-за
непредвиденной задержки, все нервничают, голова болит за самочувствие
космонавта; за ресурс бортовой аппаратуры; за кислородную подпитку – жарко, и
жидкий кислород быстро испаряется; за Терешкову, которую снова и снова
инструктировал Раушенбах по ориентации, успокаивал не ее, а себя; за тысячи
разных больших и малых дел. А что на душе у Главного? Космос! Запрет астрономов
вдруг отринул от него всю эту земную суету и обратил взоры его в бесконечность
Вселенной...
Когда спрашивают, что же все-таки отличало Королева от других ракетчиков, людей
по-своему замечательных, отвечаю – вот именно это и отличало...
Неоднократные переносы и отмены старта, конечно же, действовали угнетающе на
молодого летчика. «Можно представить состояние человека, которого дважды
снимают с ракеты, – писал позднее Георгий Александрович Тюлин, ставший к
моменту описываемых событий заместителем министра и назначенный председателем
Государственной комиссии. – Сегодня экипаж морально готов к тому, что пуск
может быть отложен на несколько часов либо перенесен на другой день. Сегодня за
нашими плечами многолетний опыт, позволивший „накопить“, „пережить“,
„прочувствовать“ самые разные ситуации. Тогда же...»[226 - Не мог без грустной
улыбки читать в международном альманахе «Наука и человечество» за 1963 год
такие слова В.В. Терешковой: «... они (американцы. – Я.Г.) сильно отстают в
освоении человеком космического пространства. Дело, видимо, упирается в
недостаточное развитие ракетной техники... При подготовке к старту имели место
многочисленные отсрочки». Ведь все «отсрочки» Быковского происходили у нее на
глазах! Что же касается «отставания», то через шесть лет «недостаточно
развитые» американцы высадились на Луну.]
Тогда, по общему мнению всех людей, с ним соприкасающихся, Быковский держался с
поразительной невозмутимостью, словно все так и должно быть, чем сразу очень
расположил к себе стартовую команду и всех технических руководителей пуска. Все
признавали бесспорно высокую физическую подготовку Валерия к полету. Когда
обсуждали полетное задание, Королев сказал ему просто: «Надо выжить!» И он знал,
что если кто и выживет, так это Быковский. Но что касается воли и нервов, то
тут никто поручиться за него не мог. Карпов давно понял, что с Валерием надо
держать ухо востро, от него можно было ожидать непредсказуемых вывертов.
Яздовский оценивал его как «странноватого и не особенно коммуникабельного».
Честно сказать, никто не предполагал, что в столь неприятной ситуации Быковский
поведет себя с таким зрелым спокойствием и выдержкой.
Некоторое время астрономы вымучивали Госкомиссию тягучими и неопределенными
докладами по солнечной активности, но не успели они снять своего запрета, как
полезли разные, большие и маленькие, «бобы». К числу больших относился,
например, доклад главного конструктора СЖО Семена Михайловича Алексеева.
Ночью в гостиницу, где спал Алексеев, примчался один из его помощников,
растолкал шефа и сказал чуть слышно:
– Снятие чеки с ручки катапульты не расписано в журнале... Алексеев мигом
проснулся. Металлическая чека с матерчатым красным флажком запирала ручку
кресла на время его установки в корабле для того, чтобы катапульта не сработала
от случайного движения монтажников. Если чека не снята, катапульта не сработает.
– Кто снимал чеку? – спросил Алексеев.
– Я.
– Снял?
– Вроде снял...
– А если снял, где сама чека?
– Не знаю...
Алексеев оделся и пошел к Королеву. Королев слушал набычась, сопел. Потом
призвал к себе провинившегося инженера и спокойно, без крика все у него
расспросил. Отпустив вконец убитого парня, сказал Алексееву:
– Семен Михайлович, не волнуйся, я уверен, что чеку сняли.
|
|
