Гагарина, а за ним Николаев. Рапорт Смирнову. Фролов усадил космонавта в кресло.
 Переговоры с командным бункером. И главный миг в жизни Германа Титова – миг 
его старта.

Уже после возвращения на Землю, после встречи в Кремле и пресс-конференции, 
долго еще ползали, помню, по Москве слухи, что космонавт чувствует себя плохо, 
что он облучился, попав в пояса радиации. Никого не интересовало, что опасная 
зона внутреннего пояса с протонами высоких энергий находится на высоте около 
трех тысяч километров, а Титов не отлетал от Земли дальше 244. Никто этого и 
слушать не хотел, – лучевая болезнь и баста! Я встретился с Титовым недели 
через две после полета на даче Тесели под Форосом: был он весел, совершенно 
счастлив и все те несколько дней, что наблюдал я его в Крыму, чувствовал себя 
отлично.

Причиной же всех домыслов была до неузнаваемости искаженная информация о 
самочувствии космонавта-2 во время самого полета, которая, несмотря на все 
фильтры секретности, просачивалась, вызывая недоверие к официальным сообщениям. 
Согласно этим сообщениям, полет прошел замечательно, космонавт чувствовал себя 
отлично, да и как иначе мог чувствовать себя в космосе наш советский 
человек-первопроходец, к тому же коммунист?!

Впрочем, справедливости ради, надо сказать, что такая благополучная картина 
рисовалась, прежде всего, со слов самого Титова. Когда Хрущев, который 
беседовал с ним по телефону сразу после приземления, спросил его, как он себя 
чувствует, Герман бодро рапортовал:

– Чувствовал себя великолепно, Никита Сергеевич!

С технической точки зрения полет Титова протекал, действительно, практически 
без замечаний. Он дважды брал на себя управление и оба раза быстро и четко 
ориентировал корабль. Несмотря на то что сломался экспонометр, киносъемка тоже 
прошла удачно и кадры кривого земного горизонта – первые космические кадры – 
стали сенсацией. Герман проводил и визуальные наблюдения Земли, помимо связи с 
ЦУПом вел два раза в час сеансы коротковолновой связи и даже делал физзарядку. 
Но Никите Сергеевичу Титов сказал неправду: чувствовал он себя неважно, о чем 
без утайки рассказал на послеполетном заседании Госкомиссии. Позднее, в 1962 
году, в статье «Физиологические исследования на „Востоке-2“» В.И. Яздовский, О.
Г. Газенко и А.М. Гении писали: «Особое внимание привлекали развившиеся в 
период орбитального полета неприятные ощущения, которые были охарактеризованы 
космонавтом как состояние, близкое к укачиванию. Эти ощущения выражались в 
легком головокружении я поташнивании. Они становились заметными при резких 
движениях головой и наблюдении за быстро перемещающимися предметами. С течением 
времени эти явления все более обращали на себя внимание космонавта и создавали 
некоторый дискомфорт».

Само это заграничное слово «дискомфорт» было довольно туманным, и разные врачи 
толковали его по-разному, пока мне не пришла мысль обратиться, так сказать, к 
первоисточнику, т.е. к самому Герману Степановичу. Случилось это, конечно, не 
на Форосе, а много лет спустя. Страсти улеглись, а прошедшие годы укрепили 
взаимное доверие. Я верю абсолютно всему, что рассказал мне Титов.

Вибрации и перегрузки старта перенес он нормально, – все это можно хорошо « 
оттренировать на Земле, – но невесомость несколько его обескуражила: трудно '' 
было отделаться от ощущения, что ноги твои задрались куда-то кверху и ты висишь 
как бы вниз головой[215 - Позднее, уже после смерти С.П. Королева, эти ощущения 
детально описал Г. Береговой. В той или иной степени их испытывали, за 
редчайшим исключением, все космонавты и астронавты.]. Потом врачи изобретут 
даже специальный термин: «иллюзия перевернутого положения». Вся штука как раз и 
заключалась в том, что очень трудно было доказать себе, что это иллюзия, а не 
действительно перевернутое положение. Умом он это понимал, но от «иллюзии» 
хотелось избавиться. Титов начал кружиться в кресле, делать резкие движения, но 
ощущения подвешенного вниз головой человека не исчезали. Наоборот, они 
постепенно нарастали. Герман притих, стал думать о работе, снимать Землю, но 
муть в голове становилась все плотнее.

Подходил трехвитковый рубеж. Земля запрашивала о самочувствии, психологи 
анализировали тембр его голоса. Титов бодрился, успокаивал медиков: «Все в 
порядке». Сам решил: приятного мало, но вытерпеть можно. Спустись он на третьем 
витке, – был бы тоже праздник и фанфары, и звезда золотая, но он решил 
перетерпеть, полет продолжать; ведь интересно, когда вся эта маята окончится. 
Ведь, может быть, ей отмерен природой какой-то край. Но она не кончилась.

Пришло время обеда. Есть не хотелось. А есть было надо, потому что обед – это 
тоже эксперимент. Доктор медицинских наук И.И. Касьян в одной из публикаций об 
этом полете пишет: «Меню состояло из трех блюд. На первое – тюбик супа-пюре, на 
второе – мясной и печеночный паштет, на третье – черносмородиновый сок». Все 
верно, меню было именно таким. Но маленькая деталь: обед этот Титов есть не 
стал. Очень хотелось чего-нибудь кисленького. Он выбрал черносмородиновый сок, 
выдавил в рот тубу. Сок оказался приторно-сладким. Германа вырвало. По счастью, 
сок в невесомости налип на поролоне кабины, спасибо, хоть не летал по кораблю...