Это случилось на шестом витке полета, т.е. он летал уже около девяти часов. 
ТАСС выпустило в это время очередное сообщение, в котором говорилось, что 
«самочувствие космонавта по-прежнему отличное, настроение бодрое».

Разделять оптимизм ТАСС у Титова никаких оснований не было, но и отчаиваться он 
тоже не собирался. В конце концов Белку тоже рвало на четвертом витке, а 
вернулась она на Землю весьма жизнерадостной. Герман подумал, что будет полезно 
поспать: вестибулярный аппарат успокоится и все неприятности кончатся. Он 
предупредил ЦУП, что собирается уснуть, и получил добро. Во время сна 
прозрачное забрало скафандра требовалось захлопнуть, но с закрытым забралом в 
скафандре было душно. Герман взял веревочку, за которую надо дергать, чтобы 
открыть забрало, и засунул ее вовнутрь. Образовалась щелка. Дышать стало легче. 
Ему казалось, что спал он очень глубоко, но на Земле отметили, что просыпался 
дважды, хотя пульс был хороший: 53-67 ударов в минуту.

Уже упоминавшийся доктор И.И. Касьян пишет, что «после сна, как и предвидел 
космонавт-2, исчезли неприятные ощущения, усталость». Мне Герман Степанович 
рассказывал, что, увы, не сразу исчезли. Он проснулся разбитым, с тяжелой 
головой. Удивительно, но так называемые вестибулярные пробы – разные рисунки – 
получались хорошо. И координация с открытыми и закрытыми глазами не изменилась. 
И звезды пятиконечные, и спирали получались не хуже, чем на Земле, и почерк 
сохранился, а муть эта в голове не исчезла.

Надо было снова что-то съесть, а есть опять не хотелось. Он решил выпить 
немного жидкого шоколада. Выпил. Опять стошнило. Совсем немного: желудок был 
пустой. Шел двенадцатый виток. И вдруг почувствовал: стало отпускать.

Волны какой-то мерзкой мути, которые накатывались на него в первые часы полета, 
стали скатываться. С каждой минутой Герман чувствовал себя бодрее. Перед 
финишем все пришло в норму.

Перед посадкой Титов услышал громкий щелчок пиропатронов и радостно подумал: 
«Порядок! Приборный отсек отстрелился!» Но тут же, к немалому своему удивлению, 
увидел, что все приборы на пульте работают, чего быть не должно. Потом он ясно 
услышал незнакомый глуховатый стук: приборный отсек постукивал в стенку шарика 
спускаемого аппарата. «Интересно, что прочнее: СА или ПО?» – подумал Герман и 
решил, что спускаемый аппарат заведомо прочнее и приборный отсек его не 
расколет. Когда огненные всполохи горящей теплозащиты засветились за шторками 
иллюминатора, стук прекратился: приборный отсек оторвался окончательно.

У самой земли Герман увидел, что он опускается рядом с железной дорогой и что, 
точно согласуясь с законами приключенческого кино, наперерез ему идет поезд. 
Ничего глупее такой ситуации нельзя было придумать: ни космический корабль на 
парашюте, ни поезд «отрулить» не могли.

– Мне показалось, – рассказывал Герман, – что машинист тоже увидел меня и 
притормозил...

«Восток-2» приземлился метрах в пятидесяти от железнодорожного полотна, 
покатился по мягкой пахоте (Титов: «Я сделал два головокружительных кульбита, 
аж искры из глаз посыпались») и наконец замер...

В самолете по пути в Куйбышев Титов был очень возбужден, смеялся, все время 
порывался куда-то идти – медики не могли его усадить, чтобы взять кровь на 
анализ. А тут еще сломалась у них пробойная машинка. Герман мигом раздобыл 
бритву, сам разрезал палец: «Прошу!..» Редко можно видеть человека, столь 
абсолютно счастливого!

На волжской даче, прежде чем уложили его на медицинские пробы, он радостно 
осушил бутылку пива, но сделал это так откровенно и весело, что ни у кого из 
врачей рука не поднялась осудить его за нарушение послеполетного водно-солевого 
режима. До заседания Госкомиссии он усадил рядом с собой Николаева, Поповича, 
Нелюбова и Быковского и сказал.

– Плохо дело, ребята. Очень хреново себя чувствовал. Что делать будем? Вас 
подводить не хочу, но и правду скрывать нехорошо...

Все дружно решили: надо говорить правду.

На Госкомиссии рассказ Титова многих огорчил. И в первую очередь – Королева. 
Сергей Павлович сидел хмурый. Задавали много вопросов. Молодой красавец Гай 
Ильич Северин – будущий Главный конструктор скафандров и систем 
жизнеобеспечения, а тогда – начальник лаборатории ЛИИ, где делали кресла для 
«Востока», слегка, «артистически», грассируя, задал вопрос деликатный: «Не 
сложно ли было мочиться?» Герман не смутился, понимал, что и это на будущее 
знать надо, ответил серьезно:

– Во время тренировок на Земле было сложно, а в невесомости легче. Знаете ли, 
он как-то сам всплывал вверх...