«саморазоблачительная» фраза: «Несмотря на сложную работу, я не мог не думать».

Так работал или не работал? Гагарин ничего не включал, не выключал, никаких 
кнопок не нажимал, рычагов не двигал. Но Гагарин работал. Всякая работа – землю 
ли копаешь, стихи ли пишешь – всегда дает некий результат. Если мы ничего не 
получаем, никакой работы нет. Здесь мы получали информацию, которую давал 
Гагарин.

К моменту его полета уже ясно было, что такие перегрузки и вибрации, которые 
возникают на старте и финише, человек может выдержать. Но может ли он вынести 
продолжительную невесомость? Лайка и другие собаки вынесли. Но ведь человек – 
не собака. Как повлияют на мозг перемены в работе системы кровообращения, 
которая привыкла жить в мире тяжести? Сумеет ли человек в невесомости глотать, 
не застрянет ли пища в пищеводе? Наконец, не наступят ли некие психологические 
и психические сдвиги в его поведении? Будет ли он отдавать себе отчет в том, 
что он делает? В состоянии ли он следить за приборами и, если потребуется, 
проводить некие самостоятельные действия сообразно сложившейся ситуации? На все 
эти вопросы ответов не было. Были предположения, часто весьма убедительно 
обоснованные, но не ответы. Ответы дал Гагарин. Их было немного, но они были 
необходимы, чтобы завтра их стало больше. И в этом смысле Юрий Гагарин провел 
очень важную работу.

Бодрый голос космонавта во время всего полета на активном участке траектории 
убедил Королева в том, что Юрий действительно чувствует себя неплохо, и новые 
его доклады уже «из невесомости» говорили, что и тут замечательный этот паренек 
выдюжил. Чем дольше шел полет, тем больше начинало волновать Сергея Павловича 
уже не состояние космонавта, а состояние тормозного двигателя, который должен 
был этого космонавта ему вернуть. Выдержал ли агрегат Исаева испытания 
космосом? Не растрясло ли его на активном участке? Не травит ли какой-нибудь 
баллон вытеснительной системы подачи? Ведь такая щель цену имеет непомерную – 
жизнь человеческая ей цена. Если тормозная установка не сработает, корабль 
примерно дней через десять, цепляясь на каждом витке в перигее за атмосферу, в 
конце концов сам затормозится. И пищи, и регенераторов воздуха на десять дней 
Гагарину должно хватить, но все равно, не приведи господь такому случиться! Еще 
на Земле Королев просил Гагарина докладывать ему о давлении в баллонах ТДУ, 
напоминание об этом записано было и в бортовом журнале. Гагарин помнил и 
несколько раз докладывал: «Давление в баллонах ТДУ 320 атмосфер...»

– Слава богу, не падает, – Королев немного успокоился.

На 63-й минуте полета «Восток» вышел из земной тени. Гагарин доложил и снова 
успокоил Королева:

– ...Направление над морем определить можно. Сориентировать объект вполне можно.
..

Конечно, предстоящий спуск на Землю тоже волновал его, но все параметры и в 
ручной, и в автоматической системах ориентации, и в ТДУ были в норме, и это 
успокаивало...

Тормозная установка включилась в 10.25.

Королев пришел к связистам;

– Когда теперь у вас должны быть пеленги?

– Через двадцать две минуты.

Быстрый и точный ответ понравился Главному, хотя, видит бог, ничего нового он 
не узнал. Разбуди его ночью, он бы сразу сказал, что пеленги будут через 
двадцать две минуты. Радиосигнал с «Востока» пропал. Так и должно быть: антенна 
сгорает при входе в плотные слои атмосферы...

Ликующий вопль:

– Пеленги есть!

– Ура-а!

Одновременно вспыхнуло несколько язычков спичечного пламени: закуривают, 
потянулись на улицу. Господи, как же хочется всех их обнять и расцеловать!..

Гагарин рассказывал мне, что спуск с орбиты он переживал тревожнее, чем 
восхождение в космос. Багровые всполохи, которые видел он сквозь шторки 
иллюминатора, страшили безотчетно, как и должен страшить пожар дома всякого 
нормального человека, в этом доме находящегося. Он знал, что обмазка 
спускаемого аппарата должна гореть, что перегрузки будут сильнее, чем во время 
подъема, все это он знал, но сердце колотилось от волнения.

У Гагарина были поводы волноваться. Но тогда он не знал об этом. Команда на