После всех комиссий, техсоветов, телефонных звонков, рапортов, которые он 
выслушивал, и приказов, которые отдавал, после всех этих последних дней, 
переполненных тысячами забот, окружавших его со всех сторон, с каждым часом все 
теснее вокруг него сжимавшихся, теснивших его и уплотнявшихся в один монолит 
Главной Заботы, после этих ночей беспокойного сна: спал он урывками, – 
оставалось прожить всего несколько часов в таком напряжении. И подобно тому, 
как для узника самыми долгими бывают последние дни многолетнего заточения, эти 
последние часы были для Сергея Павловича самыми трудными.

Королев взял журнал «Москва», начал читать, понял, что не понимает и не помнит 
прочитанного, вызвал машину и пошел проведать космонавтов. Он волновался за 
Гагарина несравнимо больше, чем сам Гагарин волновался за себя. Накануне вдруг 
сказал Каманину:

– ...Ведь человек летит... Ведь я его знаю давно. Привык. Он мне, как сын.

Каманина поразили не сами слова, а интонация Главного конструктора, – столько в 
них было тепла и сердечности. Он не мог припомнить, чтобы Королев, человек 
чрезвычайно скупой на проявление каких-либо эмоций, когда-нибудь, с кем-нибудь 
говорил таким тоном.

Удостоверившись теперь, что Юра и Герман спокойно спят, Королев уехал на 
стартовую. Было около трех часов ночи.

Обычно ему не требовалось даже выслушивать доклады дежурных испытателей. Уже по 
тому, как двигались люди, по ритму всей работы он мог сразу понять, как идут 
дела. Наверное, ехать не стоило. Он верил в «эффект присутствия», ведь недаром 
же, кроме общепринятого «СП», на космодроме было у него и еще одно, менее 
распространенное прозвище: «Скорпион-4».

Специальные службы, отвечающие за сохранение тайн Тюратама, в усердии своем 
были неистощимы. Никак не укладывалось в их голове, что невозможно сохранить в 
секрете то, о чем знают тысячи человек, и спрятать то, что измеряется сотнями 
километров, не могли поверить, что тайны остались в XVIII веке, когда визирь 
насыпал в бокал шаха яд из перстня или одинокий пират закапывал под дубом 
драгоценный ларец и никто об этом не знал. Установка по секретности была 
примитивнейшая; да, в космос летаем, но откуда – никто не должен знать. Эти же 
«теоретики госбезопасности» привели нас к великому конфузу, назвав космодром 
Байконуром. Дело в том, что, когда всем уже было ясно, что космодром находится 
в Казахстане, «врага» решено было «запутать». Километрах в четырехстах севернее 
Тюратама существовал маленький городишко Байконур, имя которого и дали 
космодрому. Настоящие байконурцы некоторое время извлекали из этого камуфляжа 
немалую выгоду, рассылая на бланках своего города различные просьбы и 
требования и получая сверх всяких лимитов трубы, цемент, лес и прочие дефициты, 
пока их не окоротили. Рассказывали, что собирались чуть ли не судить местных 
представителей советской власти за «обман», но они доказали, что никакого 
обмана нет, – они и в самом деле живут в Байконуре, а о космических стартах ни 
в одной из бумаг не упоминали. И если уж говорить об обмане, то обман был, 
конечно, но не с их стороны...

Однако мудрым секретчикам одной географической маскировки показалось мало. При 
всякой опасности обнаружения огромный полигон – десятки тысяч людей – должен 
был, подобно загнанному зайцу, прятаться в норку и прижимать уши. Если в поезде 
Москва-Ташкент находился иностранец (что, надо признаться, бывало очень редко, 
поскольку избалованный кондиционерами иностранец не выдерживал такого 
путешествия ни зимой, ни тем более летом и предпочитал поезду самолет), полигон 
должен был замереть по команде «Скорпион-1». Команда «Скорпион-2» означала 
пролет самолета-разведчика на нашей южной границе, а «Скорпион-3» – прохождение 
американского спутника-шпиона. При появлении Главного конструктора в МИКе или 
на стартовой площадке космодромные шутники отдавали команду «Скорпион-4». В 
отличие от других «Скорпионов» она вызывала действие противоположное: 
активность работающих повышалась, а всевозможные праздные созерцатели мгновенно 
испарялись.

Но сегодня никого подгонять не требовалось. Обстановку на космодроме хорошо 
передал Раушенбах во время одной из наших бесед в апреле 1973 года.

– Конечно, все понимали, что это такое – первый полет человека в космос, – 
рассказывал Борис Викторович. – Подобная исключительность могла бы в принципе 
породить две реакции. С одной стороны, этакую фанфарную мажорность, – дескать, 
смотрите, сейчас мы такое совершим, что весь мир ахнет! Нарочитая 
торжественность, подчеркивание исключительности, праздничность выбили бы людей 
из привычного рабочего ритма, а именно это было крайне нежелательно.

Другая возможная реакция – робость, даже страх перед тем, что задумывалось. 
Нагнетание исключительности могло вселить в людей неуверенность, лихорадочное 
желание проверить проверенное, суетливое контролирование, тягу к перестраховке. 
Так вот, насколько я помню, не было ни того, ни другого. На космодроме царила 
деловая будничная атмосфера, и руководители полета, в первую очередь Сергей 
Павлович, всячески старались эту будничную рабочую обстановку сохранить...