11 апреля в 5 часов утра Королев был уже в МИКе. Вывоз ракеты назначен на семь, 
но у телеметристов случилась какая-то заминка. Королев понял это сразу, когда 
увидел у хвоста ракеты не убранные до сих пор площадки обслуживания. Он молча 
пожал руку Кириллову, и по тому, что главный испытатель не доложил ему о 
телеметристах, вообще никак не прокомментировал сам факт наличия этих людей, 
ковыряющихся в хвосте носителя, Королев понял, что Кириллов надеется войти в 
график. Однако Сергей Павлович счел полезным демонстративно посмотреть на часы, 
а несколько минут спустя Кириллов столь же демонстративно скомандовал:

– Тепловоз к установщику! Приготовиться к вывозу! – и, обернувшись к Королеву, 
сказал уже не командирским, а этаким светским, изысканно вежливым голосом:

– Прошу к выходу. До вывоза – около минуты, – и сам теперь демонстративно 
посмотрел на часы.

Королев засмеялся и обнял испытателя.

А может быть, самое большое счастье все-таки не здоровье, не любовь, а люди, 
преданные твоему делу так же, как ты?..

Королев пошел вдоль ракеты, мимо тихо пыхтевшего тепловоза навстречу свету в 
широко распахнутых воротах МИКа.

Ракету проводили как всегда, по давно уже заведенному ритуалу. Потом пошли к 
машине. Королев сел сзади вместе с Воскресенским. Кириллов впереди с шофером. 
Ехали молча. Молчание было естественным, даже необходимым в эти минуты, и то, 
что Королев вдруг заговорил, было неожиданным для его спутников. Впрочем, он 
говорил не им – себе:

– Меня все время тревожит одно. Нет ли такой штуки в ракете или корабле, 
которую нельзя обнаружить никакими проверками, но которая может преподнести 
сюрприз в самое неподходящее время? Не торопимся ли мы с пилотируемым пуском? 
Достаточен ли объем предстартовых испытаний? Может быть, имеет смысл его 
расширить?

Его попутчики молчали, не понимая, что этот очень сильный и самолюбивый человек 
просит их успокоить его...

Королев очень устал. Устал он от одной единственной мысли, которая уже много 
дней сверлила его мозг: что проглядели? Что не предусмотрели? Какие мелочи? 
Может ли случиться так, что в какое-то коварное мгновение мелочи эти сольются 
вместе, образуя уже нечто опасное? Он все время понуждал себя искать, думать и 
одновременно понимал, что все мыслимое он уже перебрал, что думать ему уже не о 
чем. Но ощущение какой-то просмотренной, спрятавшейся от него до поры опасности 
не проходило. Повинуясь ему, еще в Москве он однажды позвонил Келдышу, попросил 
прислать в ОКБ математиков и еще раз проверить все расчеты баллистиков на 
участке выведения. Келдыш послал Охоцимского и Энеева, они все проверили, все 
было верно. Королев поблагодарил их, рассеянно, глядя куда-то в сторону, 
сказал:

– Понимаете, этот старт – предельная ответственность...

Теперь на космодроме он взялся было проверять подготовку Гагарина и Титова, 
устроил им «собеседование», задавал вопросы по пилотированию. «Восток» был 
полностью автоматизированным кораблем, и все пилотирование сводилось к 
единственной операции, мыслимой в предстоящем полете: ручной ориентации корабля 
и включению тормозной установки перед посадкой в том случае, если система 
автоматической ориентации почему-либо не сработает. Что надо делать в этом 
случае, и Юрий, и Герман знали «назубок»: разбуди среди ночи – ответят без 
запинки, и это несколько успокоило Сергея Павловича. Но ненадолго. После обеда 
он вызвал Раушенбаха и Феоктистова и сказал:

– Я прошу вас еще раз поговорить с Гагариным и Титовым. Проверьте еще раз, 
насколько твердо усвоили они свое полетное задание...

Сергей Павлович говорил, глядя куда-то в сторону и нервно поигрывая карандашом. 
Он не видел, как по обычно невозмутимому лицу Феоктистова пробежала тень 
недоумения. Раушенбах покрутил шеей, будто ему жал воротничок. Королев понимал, 
что делает что-то не то: если Гагарина не сумели подготовить за столько месяцев,
 вряд ли такая беседа что-то решала.

После утверждения его командиром «Востока», Гагарин был совершенно счастлив, 
белозубая улыбка не сходила с его лица. Встретив его, Королев довольно хмуро 
спросил:

– А чему ты, собственно, улыбаешься?

– Не знаю, Сергей Павлович, – задорно ответил Гагарин, – наверное, человек я 
такой несерьезный...