Признаюсь, с недоумением и некоторым раздражением слушал я его, так как 
воспринял итоги работы как явно неудачные. Ведь мы не достигли того, к чему 
стремились, не смогли вернуть на Землю наш корабль. А Сергей Павлович без 
всяких признаков огорчения увлеченно рассуждал о том, что это первый опыт 
маневрирования в космосе, перехода с одной орбиты на другую, что это важный 
эксперимент и в дальнейшем необходимо овладеть техникой маневрирования 
космических кораблей, и какое это большое значение имеет для будущего. Заметив 
мой удрученный вид, он со свойственным ему оптимизмом уверенно заявил: «А 
спускаться на Землю корабли, когда надо и куда надо, у нас будут! Как миленькие 
будут! В следующий раз посадим обязательно...»

Ну как тут не вспомнить мудрого острослова Франсуа де Ларошфуко: «Не бывает 
обстоятельств столь несчастных, чтобы умный человек не мог извлечь из них 
какую-нибудь выгоду, но не бывает и столь счастливых, чтобы безрассудный не мог 
обратить их против себя...»

В тот же день и даже в тот же час другой самолет сел на другом аэродроме: 
космонавты вернулись с парашютных тренировок. Прошло буквально несколько дней, 
а на занятия, которые возобновились в здании Института авиационной медицины, 
приехал невысокий плотный человек лет пятидесяти. По тому, как все забегали 
вокруг него, как «сопровождали», космонавты сразу поняли, что это большой 
начальник. Но почему он в штатском?!

Представился: профессор Сергеев. Карпов познакомил его с космонавтами. 
Расспрашивал мало, но очень внимательно разглядывал. Потом быстро уехал. «Это 
Королев!» – сказал вечером Карпов «по секрету». Так состоялась их первая 
встреча.

Все интенсивнее становились медико-биологические тренировки на бегущей дорожке, 
качелях Хилова, в кресле Барани, тепло– и сурдокамерах, вибростенде и 
центрифуге. Нагрузки возрастали. Космонавты тихо роптали. «Более всего 
проявилось негативное отношение будущих космонавтов, пожалуй, к трем 
„мероприятиям“ медико-биологического раздела подготовки, – писал позднее Е.А.
Карпов, – к повторявшимся внешне одним и тем же медицинским обследованиям, к 
повторным тренировкам с тепловыми нагрузками да к малоприятным, мягко говоря, 
вестибулярным тренировкам на вращаемом кресле. Потребовалось провести немало 
бесед с тем, чтобы убедить некоторых слушателей в необходимости проведения 
данных работ и оправданности включения их в программу подготовки к первым 
космическим полетам».

Неожиданно для самого себя трудно перенес «подъем» в барокамере на высоту 6 
тысяч метров Николаев. Быковский, первый прошедший испытания одиночеством, 
успокаивал ребят: «Ничего особенного», но Попович потом признался: «Нелегко». 
Николаев вспоминал: «Хотелось услышать хотя бы тонюсеньский птичий писк, 
увидеть что-нибудь живое. И вдруг меня словно кто-то в спину толкнул. 
Поворачиваюсь и в малюсеньком обзорном кружочке вижу глаз. Он сразу исчез, но я 
его запомнил: от табачного цвета глаза до каждого волоска рыжеватых ресниц... 
Не знаю, как я не выкрикнул: „Ну, еще взгляни! Посмотри хоть малость!“ Что-то 
подобное испытывал Волынов: „Живое слово, только одно слово – что бы я отдал 
тогда за него!“ У Рафикова, когда он спал, отказал датчик дыхания. Дежурный 
врач заглянул в иллюминатор и обмер: лежит и... не дышит! А может быть, 
все-таки спит? Он написал записку, положил ее в передаточный люк и включил 
микрофон: „Марс Закирович! Возьмите содержимое передаточного люка“. Теперь 
перепугался проснувшийся Рафиков: ему показалось, что начались слуховые 
галлюцинации. Первым сутки в скафандре при температуре 55 градусов и влажности 
40 процентов провел Шонин. За ним – Рафиков. „По истечении трети суток, – 
вспоминает он, – меня начал одолевать сон: постоянно видел во сне фонтаны, 
водопады, море...“ Следом в „парилку“ сел Волынов.

Начались тренировки в невесомости, которая наступает, когда самолет – сначала 
это был реактивный истребитель, потом – пассажирский Ту-104 – летит по сложной 
вертикальной кривой. Гагарин записал уже на Земле в журнал: «Ощущение приятной 
легкости. Попробовал двигать руками, головой. Все получается легко, свободно. 
Поймал плавающий перед лицом карандаш... На третьей горке при невесомости при 
распущенных привязных ремнях попробовал поворачиваться на сиденье, двигать 
ногами, поднимать их, опускать. Ощущение приятное, где ногу поставишь, там и 
висит – забавно. Захотелось побольше подвигаться».

Тогда невесомость только веселила их...

Когда в Летно-исследовательском институте трудами, прежде всего Сергея 
Григорьевича Даревского был создан корабль-тренажер и привлеченный Сергеем 
Павловичем в качестве инструктора-методиста летчик-испытатель Марк Лазаревич 
Галлай начал на нем занятия с космонавтами, стало ясно, что тренировать всю 
«двадцатку» – неудобно, трудно, да и дело идет слишком медленно. Посовещавшись, 
Королев, Карпов и Каманин, который с лета 1960 г. по заданию командования ВВС 
вплотную занялся подготовкой космонавтов, решили выделить небольшую группу – 
шесть человек – для ускоренной подготовки к первому полету.

Сделать это было нелегко: все летчики оправдывали надежды, которые на них