| |
еще дипломы клеем пахли – инженеры: Женя Башкин, Дима Князев, Виктор Легостаев,
Толя Пациора, Борис Скотников, Юра Спаржин, Валя Николаев – начали строить из
этих в буквальном смысле детских игрушек систему космической ориентации,
включающую маленькие реактивные двигатели на сжатом газе, оптические датчики,
гироскопические приборы и логические электронные управляющие устройства –
первую в мире подобную систему.
Потом было много разных других систем. Межпланетные станции ориентировали по
Солнцу и яркой звезде южного полушария Канопус, космические корабли и спутники
– по Земле. Раушенбах и тридцать лет спустя считает, что система, сделанная в
его отделе Токарем и другими ребятами для спутника связи «Молния», является
непревзойденной по своей простоте и надежности, и почти уверен, что ее вряд ли
можно превзойти. После «Молнии» Борис Викторович начнет грустить: захочется
нового дела, которым занималось бы не более десяти-пятнадцати человек в мире.
Он станет размышлять над математической моделью кровообращения в организме
человека, но, узнав, что над этим работает больше пятнадцати человек в мире и
сделали они уже немало, охладеет и к этой теме. В 70-х годах, разглядывая с
ребятами из своего отдела иконы в музее Андрея Рублева, он отметит странное
построение великим мастером перспективы и начнет думать об этом. В 1980 году
выйдет его книга «Пространственные построения в живописи.
Очерк основных методов». Текст дополнен обширным приложением, недоступным
искусствоведам – не просто интегралы, тройные интегралы: он подтверждает свои
открытия математически. В 1986 году Борис Викторович закончит работу над книгой
«Системы перспективы в изобразительном искусстве». До него об этом писали
Филиппе Брунелеско и Паоло Учелло в XV веке...
Но все это будет не скоро. А сейчас срочно нужна система ориентации для нового
лунника. К весне 1958 года Раушенбах сделать, конечно, ее не успел, но и
Королев его не дергал. Начались все эти неприятности с продольными колебаниями
носителя, потом с третьей ступенью: тут уж Королеву было не до системы
ориентации. А к маю 1959 года, когда «семерку» усмирили, у Раушенбаха все было
готово. И самое удивительное – реальная система по габаритам и весам почти не
отличалась от той «липы», которую он послал Королеву.
– Как вам это удалось? – спросила однажды Бориса Викторовича Евгения Альбац,
биограф Раушенбаха.
– Это надо чувствовать печенками! – засмеялся Бэвэ – так звали Бориса
Викторовича его «ребята». – А потом я же все время делал такой вид, будто я
серьезный человек!..
Сумасшедший Николая Васильевича Гоголя в своих «Записках» утверждал, что «луна
ведь обыкновенно делается в Гамбурге; и прескверно делается». Это категорически
неверно! (Да и что взять с сумасшедшего!) «Луна» делалась в Подлипках и
делалась совсем не плохо. Академические институты вовремя поставили оговоренную
аппаратуру, но, честно говоря, вся эта аппаратура мало волновала Сергея
Павловича. Ну уточнит она что-нибудь из того, что получено в прежних полетах,
ну и что? Станция запускалась для фотографирования обратной стороны Луны – это
ее главная и самая важная работа. И сможет ли она выполнить ее, зависело,
прежде всего от системы Раушенбаха.
– А Землю она, часом, не «поймает»? А то начнет фотографировать Землю, –
допытывался Сергей Павлович.
– Не должна, – туманно успокаивал его Борис Викторович.
Королев лично читал все протоколы испытаний фототелеаппаратуры, дотошно
расспрашивал о выдержках при съемке. В голосах своих собеседников не слышал он
абсолютной уверенности, злился на них, но сам себя сдерживал, поскольку злиться
было глупо, – ну кто, действительно, точно мог сказать, какая там за 400 тысяч
километров от Земли освещенность, какую надо ставить выдержку.
25 сентября, как всегда вечером, Королев улетел на космодром, а рано утром был
уже в МИКе и уже успел кого-то отчитать...
Подобные всплески собственной гневливости глубоко огорчали Сергея Павловича. Он
ведь понимал, что так вот срываться на мальчишку-инженера, причем мальчишку
славного, преданного делу, нельзя, недостойно. Ну, что теперь, извиняться идти?
Тоже как-то глупо. Ницше говорил, что, раскаиваясь, прибавляешь к совершенной
глупости новую...
Многие из тех, кто писал о Королеве, справедливо отмечали, что в принципе он
был человеком добрым и, несмотря на свои «взрывы», никаких серьезных «увечий»
людям не причинял. Это правда. Но ведь и у доброго человека может быть плохой
характер. «Однако его любили!» – утверждает множество людей. Правильно. Бальзак
писал: «В нас нет ненависти к суровости, когда она оправдана сильным характером,
чистотой нравов и когда она искусно перемешана с добротой». И, несмотря на то,
что Королев был человеком добрым, несмотря на то, что очень многие и очень
разные люди действительно любили его, несмотря на все то, за что его любили,
|
|
