может быть, надо набраться смелости и признаться: у Королева был тяжелый, 
трудный, плохой характер.

Он был очень нежен с Ниной – самым близким для него человеком – и все-таки не 
раз заставлял Нину плакать, сам при этом мучаясь, быть может, больше ее. Истоки 
его частого раздражения на работе порождены, мне кажется, самой 
административно-командной системой, в которой он жил и воспитывался. Никто 
тогда не руководил добродушно. Добродушный руководитель – заведомо слабый 
руководитель.

Королев кричал на своих людей, потому что Устинов кричал на него, а Хрущев 
кричал на Устинова. Руководить – это значит быть недовольным – вот стиль его 
времени[185 - Разумеется, были исключения. Никогда, например, не кричали на 
своих подчиненных O.K. Антонов или В.П.Глушко.]. И ужасно не то, что он кричал, 
а то, что те, на кого он кричал, считали это нормальным. Они бы растерялись и 
не поняли его, веди он себя по-другому, чувствовали бы себя не в своей тарелке, 
а некоторые административные мазохисты просто обиделись бы на него!

Огромная, космическая – в прямом и переносном смысле этого слова – работа 
Королева в последнее время, тот многомесячный хор славословий, который 
постоянно теперь ее окружал, заставили Сергея Павловича по-новому взглянуть на 
все свое Дело и на свое место в этом Деле. В эти дни он и написал Нине Ивановне 
большое исповедальное письмо, редкое среди многих его писем.

«...Дела наши здесь идут с необычным (даже для нас!) напряжением и обилием 
всяких трудностей, – писал Сергей Павлович. – Это все, в общем, закономерно, т.
к. наша ближайшая задача весьма трудна и сложна даже просто по своему замыслу. 
Очень отрадно видеть, что такой большой коллектив самоотверженно трудится 
буквально без отдыха, все забыв и думая только о том, чтобы выполнить задание. 
Я очень, очень рад, что вокруг выросли эти люди, ведущие наше дело вперед.

Все эти дни я как-то по-новому, с особенным вниманием присматриваюсь и к своей 
лично работе здесь. Конечно, я не работаю с гаечным ключом или электрическим 
пробником, но мне кажется, что (я) глубоко участвую во всех процессах и работах,
 здесь идущих. Все же опыт есть и глаз наметан, а голова неутомимо подсказывает 
новые мысли. За эти 10-12 лет «такой работы» крепко связались теория с 
практикой, расчет с конструкцией, замысел с исполнением. И, наверное, мне 
выпало великое человеческое счастье трудиться в этом большом и увлекательном 
деле – редкое для человека счастье!

Вот и лирики немного, – вероятно, русский человек без этого не может...»

Вопрос о формах собственного участия во всех работах всегда волновал Сергея 
Павловича. Что должен делать и чего не должен делать Главный конструктор? Он 
немало об этом размышлял. Однажды в разговоре с авиаконструктором Игорем 
Александровичем Эрлихом он так сказал о руководителе одного авиационного КБ:

– Это дело он сделать не сумеет. Он кустарь, у него в кабинете кульман стоит...

– Да он за кульманом и не работал никогда, – возразил Эрлих.

– А для чего поставил? У него идеология кустаря: сам придумаю, сам начерчу, сам 
сделаю...

Надо думать, что Королев и сам «выдавливал из себя по капле» такого кустаря – 
ведь было время, когда он сам придумывал, сам чертил и сам строил. Уже в конце 
жизни в единственном записанном на пленку интервью, которое он дал 
радиожурналисту Юрию Летунову, Королев так сформулировал свое кредо:

– Если вы думаете, что Главный конструктор какой-нибудь системы или корабля – 
творец этого корабля, вы заблуждаетесь. У Главного конструктора есть прямые 
обязанности, за которые он и морально, и по закону несет прямую личную и 
единоличную ответственность. Скажем, исходные данные. Спорят с ним сотни людей 
в течение трех месяцев. Наступает момент, когда эти данные должны быть 
утверждены. За утвержденные данные по закону и по совести ответственность несет 
персонально и единолично Главный конструктор. За методику. За безопасность. 
Ведь можно построить работу так, что не все предусмотришь, что-то не сделаешь. 
Но жизнь не обманешь, и это «что-то» обязательно вылезет! Разве может Главный 
конструктор все предусмотреть? Не может. Это плод коллективного труда. Методику 
надо выработать, надо отсеять все лишнее, надо взять главное, основное, надо 
установить порядок и надо его утвердить. Вот за это Главный конструктор несет 
персональную и единоличную ответственность...

Видно, что ноша эта была нелегка. Ведь в том письме, где он пишет, что не 
работает с гаечным ключом, есть такое грустное продолжение:

«Я сделал и еще один вывод, и довольно печальный, из своих наблюдений: устаю 
страшно, и даже не только физически, а как-то морально, или душевно. После 
напряженной работы плетусь без сил, ложусь и проваливаюсь в пустоту сна, а, 
проснувшись, чувствую себя неотдохнувшим. Это очень плохо, я раньше этого не