– Меня однажды повалил ветер, – рассказывал мне академик, – не ураган, а просто 
ветер... Королев был хотя бы формально, но судим, ему определили срок за 
вредительство, он считал месяцы и дни, он видел край свободы: Раушенбах сидел 
безо всякого суда и срока и предела не видел, поскольку национальность человека 
с годами не претерпевает никаких изменений. Борис Викторович считает себя 
необыкновенным счастливчиком: он остался жив.

– В лагере я работал недолго: с весны до осени. У меня была прекрасная 
должность: контрольный мастер кирпичного завода. Я получал четыреста граммов 
хлеба и варил траву, так что питался хорошо. А осенью я уже начал работать на 
Болховитинова...

Виктор Федорович Болховитинов, который в Билимбае вместе с Исаевым и Березняком 
работал над ракетным истребителем БИ, знал Раушенбаха еще до войны, когда 
Раушенбах хотел приспособить воздушно-реактивный двигатель на один из самолетов 
Болховитинова. Теперь Виктор Федорович вытребовал для Бориса Викторовича 
занятный статус. Раушенбах жил в лагере, но на работу не ходил: писал, считал, 
Щетинков был его шефом.

– Потом приходили мои соседи по бараку и я сворачивался. Вы не поверите, но все 
мои знания по математике я приобрел не в институте, а в бараке; я очень много 
работал тогда. Сам себе устраивал экзамены, билеты составлял, тянул их и сам 
себе отвечал. Если я не мог ответить, я сам себе ставил двойку и назначал себе 
переэкзаменовку... Я увлекался тогда автоколебаниями и сам «открыл» метод 
гармонического баланса, который уже был открыт Боголюбовым и Крыловым, о чем я, 
по своему невежеству, не знал. Для Болховитинова я сделал расчет боковой 
устойчивости самолета. Меня зачислили в КБ старшим инженером, но жил я в лагере.
 Мне платили вполне приличную зарплату, которую пересылали в лагерь, но купить 
я ничего не мог и отправлял деньги жене.

Когда Щетинков вернулся в Москву, задания стали поступать и из столицы. 
Контрольный мастер кирпичного завода писал теперь научные работы по 
испаряемости ракетных топлив и устойчивости горения в жидкостных двигателях.

Весь этот фантастический кошмар продолжался до конца войны. После победы все 
немецкие «отряды» были расформированы, а оставшимся в живых в паспорте 
поставили штампик: «спецпереселенец». Из зека Раушенбах превратился теперь в 
ссыльного. Он не мог уехать в другой город, должен был раз в месяц отмечаться у 
«своего» уполномоченного в райотделе милиции.

– Ну все, как у Ленина в Шушенском, – без тени юмора говорил Борис Викторович.
 – Мое Шушенское – Нижний Тагил.

Тем временем Щетинков через Келдыша добился вызова Раушенбаха в Москву. 
Числился он проживающим в общежитии, чтобы не бросать тень на жену. Опять 
происходило нечто фантастическое: ссыльный делал доклад на научно-техническом 
совете оборонного института, НКВД выдавало ему допуск к секретным документам, 
но милиция приравнивала переезд в другой город побегу из-под стражи. Через 
месяц Борис Викторович вернулся в Нижний Тагил. Келдыш хотел взять Раушенбаха к 
себе, но его направили вольнонаемным инженером в город Щербаков, в КБ, где 
работали зеки.

– А где это – Щербаков? – рассеянно спросил Раушенбах у своего 
«уполномоченного».

– Не знаю, – честно признался милиционер.

– И я не знаю... Что же нам делать?

– Понятия не имею...

– Я пойду на вокзал и спрошу билет до Щербакова. Но и на вокзале никто не знал 
такого города.

– Вы мне не город, а станцию назовите, – требовала тетка в билетной кассе.

Раушенбах честно искал в газетах указ о переименовании некоего города в 
Щербаков, но не нашел и снова пришел к «уполномоченному». Тот подумал и решил 
направить надоевшего ему спецпереселенца в Москву – пусть на Лубянке ему и 
объяснят, где находится город Щербаков.

Вполне законно прилетев из Свердловска в Москву, Раушенбах на Лубянку не явился 
и перешел на нелегальное положение. Засекреченный беглый каторжник, без 
прописки, без продовольственных карточек работал у Келдыша – тот сумел все 
объяснить своему начальнику 1-го отдела. Потом Раушенбах все-таки пошел на 
Лубянку «с повинной». Выяснил, что Щербаков – это, оказывается, Рыбинск. Чекист 
очень настаивал, чтобы он поскорее туда отправлялся.

– А если я туда не поеду?