ходом. В Симеизе с ФИАНом договорились, построили домики, осваивали большие 
антенны. Королев был рад, он всегда симпатизировал Михаилу Сергеевичу и с 
удовольствием наблюдал теперь его возрождение. Ведь с тех пор как с конца 40-х 
годов произошло разделение управленцев на два лагеря – лагерь Пилюгина, системы 
которого были автономны, вели ракету, не нуждаясь в командах с Земли, и лагерь 
Рязанского – сторонника радиоуправления с наземных командных пунктов, Рязанский 
оказался как бы на втором плане. И в принципе это было справедливо. Девизом 
боевых ракет с автономными системами управления были крылатые цицероновы слова 
«Omnia mea mecum porto»[179 - «Все мое ношу с собой» (Цицерон. Парадоксы).].

Стартовав, они летели, не страшась, что противник своими радиопомехами собьет 
их с курса, – конечно, для военных целей такая система была надежнее, это 
понимал и сам Рязанский. Но теперь, когда речь шла о мирной программе: 
спутниках, лунниках и межпланетных автоматах, уязвимым становился уже принцип 
Пилюгина. Автономная система не могла обеспечить требуемую точность. На 
гигантском своем пути межпланетную станцию всегда надо было чуть-чуть 
подправить, слегка изогнуть ее траекторию. Но сказать заранее, какими конкретно 
будут эти «чуть-чуть» и «слегка», было невозможно. Для этого надо было 
запустить ракету, измерить отклонения, определить, как они будут со временем 
изменяться, и дать на борт сигнал, который их устранит, т.е. сделать все те 
операции, которые коротко называются коррекцией траектории. Для этого 
требовалась надежная устойчивая двусторонняя радиосвязь: космос-Земля, 
Земля-космос. Ею и занимался Рязанский.

Впрочем, когда речь идет о двух лагерях управленцев, может сложиться неверное 
впечатление о некой борьбе за первенство, о жестком соперничестве. Этого не 
было. Пилюгин, до того как стал самостоятельным, многие годы работал у 
Рязанского. Они остались друзьями на всю жизнь. Рязанский был на год младше 
Пилюгина, никаким «мэтром» по отношению к нему себя никогда не ощущал, да и не 
хотел ощущать. Человек истинно интеллигентный, Рязанский спокойно относился к 
тому, что Пилюгин – академик, а он только член-корреспондент, не переживал, что 
у Пилюгина две Золотые Звезды, а у него только одна[180 - Рассказывают, что 
Михаил Сергеевич однажды довольно сухо отклонил предложение Леонида Ильича 
Брежнева выпить с ним коньячка, что вызвало большое неудовольствие главы 
государства. Во всяком случае, из наградных списков на второе звание Героя 
Социалистического Труда, составленных после полета Гагарина, Рязанский был 
вычеркнут. Зато сам Брежнев за этот полет очередную Золотую Звезду получил.].

Соперничества не было хотя бы потому, что делить им было нечего. Ведь при 
отработке тех же боевых ракет, на которых стояла автономная система Пилюгина, 
нужна была аппаратура, которая могла бы рассказать Земле, как ведут себя 
различные системы, где возникают вибрации, перегревы и несчетное число других 
отклонений, знать которые необходимо. И эти системы создавал НИИ-885, научным 
руководителем которого был Рязанский. Потом аппаратуру для телеметрических 
измерений для Королева стал делать молодой руководитель КБ при Московском 
энергетическом институте Алексей Богомолов, но это уже 60-е годы.

Рязанский входил в Совет Главных, и мне очень хотелось с ним увидеться, 
расспросить его о Королеве, да и не только о Королеве. Мы несколько раз 
договаривались о встрече, но всякий раз что-то мешало. Он умер летом 1987 года 
и стал единственным из «большой шестерки» Главных конструкторов, с которым мне 
так и не довелось поговорить. О нем мне рассказывали его сослуживцы, коллеги из 
ОКБ Королева и сын Николай Михайлович, инженер судпрома.

Формально Рязанский петербуржец, родился в Питере, но помнить себя он начал в 
Баку, и самые яркие впечатления детства – солнечный город, море, нефтяные вышки,
 – отец его работал секретарем в конторе Нобеля. Отец был из семьи попа в 
деревне Бычки Тамбовской губернии. Из дома ушел, потому что поп сильно пил и 
глумился над ним. Учился в Баку, уезжал, но вновь возвращался на Апшерон. В 
Баку у него было много друзей. Отец был человеком левых убеждений, прогрессист. 
В его доме бывали известные организаторы нефтяной промышленности Баринов и 
Серебровский[181 - Позже – первый наш нарком нефтяной промышленности. 
Расстрелян в 1937 году.], молодые бакинские революционеры: Киров, Орджоникидзе, 
Вышинский, заходил молодой Берия, которого почему-то сразу невзлюбила жена 
Сергея Ивановича – Александра Алексеевна. Высокие знакомства не помогли: в 30-е 
годы из партии Сергея Ивановича исключили. Поразмыслив немного, он, как человек 
умный, решил глаза начальству не мозолить и нырнул в Башкирию на прииски 
Ишимбайнефти.

Но это уже тридцатые годы. А пока в 1923 году Рязанский-старший перебирается с 
семьей в Москву, работает в управлении столичной конторы Азнефть. Так 14-летний 
Михаил стал москвичом.

Был он парнишка активный, боевой. Вступил в комсомол, а поскольку быстро 
выявилась общая его грамотность, стал пропагандистом в Хамовниках. Нашел 
работу: сначала монтер, потом техник, но главная страсть – радио! В шестом 
классе, увидев детекторный приемник, он был сражен таинством хрипящего прибора, 
прекраснее которого ничего на свете не было. После авиации для молодых людей 
20-х годов самой привлекательной вещью было радио. Авиация и радио занимались 
одним и тем же делом: уменьшали размеры земного шара. «Радио будущего, – писал