Все как будто просто. Колесо катится по земле, что тут хитрого? Но колесо 
нагружено. Какие силы возникают там, где пневматика касалась земли? Как они 
зависят от скорости движения колеса? Что заставляло его «танцевать»? 
Член-корреспондент АН СССР – избран за решение задачи флаттера – Келдыш 
руководит уже целым коллективом исследователей. У него свой почерк, свой стиль. 
Он никогда не позволяет себе повышать тон при разговоре, резко перебивать 
собеседника. Но когда он своим тягучим голосом, с мягкой буквой «л» начинает 
критиковать, тогда, наверное, многие предпочли бы такой «ласковой» критике 
самый громкий разнос. Он знает силы каждого, никогда не переоценивает людей, но 
никогда не докучает им мелкой начальственной опекой. Перед каждым своя задача. 
Десятки частных ответов дают один – общий. Он схватывает идеи моментально, 
освобождает их от шелухи второстепенных подробностей, обнажает главное, 
оценивает его с самых общих, самых объективных позиций. Ему органически чуждо 
то, что называется ведомственными интересами. Никто никогда не мог сказать, что 
Келдыш «человек» Туполева, Шахурина, Баранова или Устинова. В сравнении с 
Королевым он был гораздо более независимым, но не только в силу характера, а, 
прежде всего, благодаря специфике самой его работы.

Когда появились первые советские самолеты с трехколесными шасси, проблема шимми 
была уже решена. Советские машины не «танцевали». В 1946 году за эту работу 
Келдыш был отмечен второй Сталинской премией. В том же году 35-летний ученый 
стал академиком. Через три года на общем собрании Академии наук СССР, 
посвященной советской математической школе, профессор П.С. Александров отметил, 
что Келдыш «является выдающимся исследователем не только в математике, но и в 
механике».

В 1956-1957 годах совсем зеленым инженером я работал в РНИИ, а точнее – в НИИ-1 
Министерства авиационной промышленности – такова была новая, кажется уже 
четвертая по счету вывеска многострадального РНИИ. Его научным руководителем 
был Келдыш. Среди молодежи о нем ходили легенды. Всерьез говорили о том, что не 
существует такой прикладной математической задачи, которую он не смог бы решить,
 если она верно сформулирована. Однажды Келдыш дал десять дней одной из 
лабораторий на проведение неких расчетов. В конце срока смущенный руководитель 
лаборатории признался, что работа не выполнена, поскольку очень трудно 
сформулировать задание для ЭВМ. Келдыш поморщился, взял коробку «Казбека», 
перевернул тыльной светлой стороной, покрутил в руках карандаш и быстро что-то 
написал на коробке.

– Мне кажется, что теперь это сможет сосчитать даже кошка, – сказал он, 
брезгливо отодвигая от себя коробку.

Я присутствовал на защите одной докторской диссертации. Келдыш 
председательствовал. Он сидел за столом, посасывая леденцы из плоской железной 
коробочки: отучался от табака. Выражение лица было отсутствующее, я был уверен, 
что докладчика-соискателя он не слушает. Отвечая на вопросы, докладчик вдруг 
споткнулся на одном из них, как говорится, «поплыл»: попробовал что-то путано 
объяснить и, наконец, замолчал. Келдыш встал и, подойдя к развешанным таблицам, 
сказал своим тихим голосом, чуть растягивая слова:

– Ну это же так просто, вот взгляните... – и начал объяснять. Я подумал: 
соискатель изучал этот вопрос годы, Келдыш – минуты. Вспоминается рассказ 
Раушенбаха. Однажды на космодроме Келдыш подошел к группе ученых и попросил:

– Вы не могли бы уделить мне буквально несколько минут?

– Конечно, конечно!

– Но вопрос сугубо личный...

Такое признание всех заинтриговало. Прошли в комнату, где была доска, и Келдыш 
быстро начал писать математические символы, оборачиваясь через плечо и 
спрашивая:

– Так? Так?..

Дело кончилось тем, что Келдыш прочел целый курс лекций, по памяти выводя все 
основные соотношения теории относительности. Просто ему хотелось проверить себя.
 Его мозгу была необходима математическая разминка, как спортсмену – физическая 
зарядка.

Уже когда Келдыш стал президентом Академии наук, мне по делам газетным 
приходилось встречаться с ним и в президиуме, и на космодроме, однажды даже у 
него дома: он жил в высотном здании у Красных ворот. Надо сказать, что 
журналистов Мстислав Всеволодович не то что не любил, а как-то сторонился их, 
избегал встреч, редко давал интервью, все это делало общение с ним, как с 
президентом, трудным и малоприятным. Мои попытки узнать у него что-то о нем 
самом тоже не увенчались успехом. Гораздо больше мне рассказали его отец и брат,
 но не тот, которого отец считал самым умным, а другой – известный музыковед. Я 
мало знаю о привычках и увлечениях Мстислава Всеволодовича, слышал, что он 
покупал книги по живописи, любил французских импрессионистов.